Зачем вселенной разум и сознание? Пусть процветает неразумная жизнь. Какой вообще во всем этом смысл? Вообще во всем. Есть мы, нет нас… Какая разница? Живут на Земле люди и уничтожают насекомых, или живут на Земле насекомые и уничтожают людей. Все равно все сдохнем. Сейчас или в старости.
– А Солнце и другие звезды легко симулировать, в отличие от нашего сознания и поведения, – ответил Валентин, – человеческое сознание – самое сложное, что есть во вселенной из того, что мы знаем. В нашей симуляции мы создали все планеты, Солнце, звезды и даже черные дыры. Все это летает в их вселенной и не сильно нагружает процессоры. Поведение планет, звезд и прочих небесных тел очень простое, в отличие от нашего поведения. Мы с нашим сознанием в миллиарды раз сложнее устроены, чем любая звезда.
Твари погибли не сразу. Одному пулей оторвало ногу, тот ползал по песку и шипел, другого почти обезглавило. Мальчишка полз по соли, волоча за собой полуоторванную голову, она стучала ему о спину; провода, которыми голова крепилась к туловищу, искрили. У других отродий висели надорванные руки, зияли пробоины в телах, откуда густо капало синее масло. Один силился запихать в прореху на животе комок внутренностей, перевитый гирляндой для рождественского древа. Гирлянда внезапно закоротила, и мальчишка вспыхнул, вскочил резво и принялся носиться вокруг Роба, кашляя черным дымом, но совершенно беззвучно, как машинка на дистанционном управлении. Он метался туда-сюда, а Роб стоял, изумленный, рискуя в любой момент столкнуться с чем-нибудь еще более странным и жутким.
Девушку нельзя слушать, подумал Роб. На альбиноса – нельзя смотреть. Роб дернул щекой. «Что мне вас теперь, на ощупь убивать?!»
Там жил мальчик: в чём-то он был самый обычный, а в чём-то – особенный, как и любой ребёнок в мире
Время – это самая большая ценность. Надо дорожить каждым мигом и беречь каждую секунду.
– Никогда не пытайся вернуть прошлое, – довольно сказал Время-которого-нет. – Иначе потеряешь и будущее.
Она грызла хлеб, а затем тихо ахнула. Рука взметнулась к губам, и он упал на ладонь – крошечный, как у котенка. Минья уставилась на зуб со смесью изумления и ужаса. – От меня только что отвалилась часть тела, – мрачно произнесла она.
Что касается собственного зуба, Сухейла сказала положить его под подушку и загадать желание.– Так мы поступаем в Амезру.– И я так полагаю, что все ваши мечты сбываются, – язвительно хмыкнула Минья.– Конечно же нет, глупышка! – возразила Сухейла. Она выросла не в эпоху оптимизма, но это не значит, что они жили без мечты.– Мечты не сбываются так просто. Они лишь мишень, которую ты рисуешь вокруг своих желаний. Но в цель нужно попасть самой.
– Сколько можно молчать? – гневно вопросил он. Я отрезала очередной кусок жаркого и спокойно произнесла: – Ты прекрасно справляешься и без меня.
Ее уровень физподготовки годился только для занятий ЛФК в районной поликлинике.
«Для меня Кларк Кент в телефонной будке и Гудини в ящике — одна и та же история. <…> Зашел один человек, вышел другой».
За что не люблю чернокнижников, так это за эгоизм. Призывают силы, которые и осмыслить не в состоянии, а мне страдать…
Самоконтроль! Никто и ничто не заставит меня утратить самоконтроль! А слезы на глазах… Это все дым. Едкий дым, не более того.
Первым делом я отправился в кассу и получил жалованье за первую неделю работы. Неизвестно, как все обернется в дальнейшем, а четыре талера – это четыре талера. Лишними не будут.
Кошмар – это когда просыпаешься в холодном поту и лежишь тихо-тихо, как мышка, боясь не только пошевелиться, но и вздохнуть. Ведь сон не закончился, он пришел вслед за тобой в реальный мир. И кто-то стоит за спиной и ждет малейшего движения. А ты лежишь и не шевелишься. Долго. Очень долго.
Мы, потрепанные судьбой, смеялись над всеми, кто верил в счастливый конец.
Старых друзей больше нет с нами. Все умирают. Люди пытаются жить как можно дольше, но знаете, что? Быть старым невесело. Нет смысла жить. Когда все остальные мертвы.
В мире нет ничего хуже разлуки. Даже сейчас я не люблю прощаться. А расставание с дорогим тебе человеком отзывается в душе поистине физической болью. Признаться, и эти раны через какое-то время заживают. Не настолько, чтобы совсем стерлись воспоминания о боли. Не настолько, чтобы люди, причинившие ее, перестали что-либо значить. Но эта первоначальная, паническая тревога притупляется и в итоге сменяется чем-то более нейтральным. С чем можно жить. Ты стараешься не вспоминать о тех, кто исчез, чтобы снова не вызвать это чувство. А если они сами напоминают о себе, то эта связь скорее тяготит, заставляя снова и снова бередить затянувшуюся рану. Ты оставляешь без ответа их письма, потому что забыть оказывается проще, чем победить боль.
Шли месяцы, а я была полна отвращения к растущей внутри меня новой жизни. Плод насилия и жестокости, с которыми я не хотела иметь ничего общего. Но нежданный ребенок каждый день напоминал мне о моем унижении. Будет ли он похож на моего мучителя? Смогу ли я полюбить его? Ночами, когда я чувствовала шевеление ребенка, я била себя по животу, чтобы это прекратить. Мне было больно, и я надеялась, что ребенку тоже.
Нет, но это долгая история. Слишком долгая, чтобы быть интересной.
Иногда совсем необязательно иметь одинаковые интересы или стиль, Дженни. Достаточно веселить друг друга.
А ты знала, что шоколад – лучшее лекарство от слез?
Она принимается сортировать листы бумаги. Раскладывает по именам. Именам людей, которых больше нет. Открывает адресную книгу. Их имена – единственный след тех, кто когда-то смеялся и плакал. В памяти усопшие становятся другими.
Когда человек долго тоскует, в нем как будто что-то ломается. Медленно тухнет взгляд, и он теряет способность видеть красоту в своем окружении, в своей повседневной жизни.