На Сицилии говорят, что вечная любовь длится два года.
Иногда мужчины движимы тем, что для женщин не имеет никакого смысла. (...) Честь и здравый смысл - оба нелепы в свете друг друга.
- Значит, вы хотите стать богатым и знаменитым? - поддразнила она. - Бедным, но счастливым.
- Надо было воспитать ее дурой, - наконец сказал доктор. - Когда женщины приобретают способность к дедукции, никогда не знаешь, чем это закончится.
Надо быть ржаной горбушкой на полке у папаши Гулзби, чтобы к 1989 году не научиться говорить сальности.
Но молодая девушка — не то, что пожилой мужчина: ей палец покажи — она готова, а чтобы у него отвердело, иногда надо черт знает что показать. Возраст — это не шутки. На члены пожизненной гарантии не выдают.
Что началось с духов, кончилось поистине вселенской вонью… нечто порой выплескивается из нас наружу, нечто, живущее в нас и до поры затаенное, потребляющее наш воздух и нашу пищу, глядящее из глубины наших глаз, и когда оно вступает в игру, никто не остается в стороне; одержимые, мы бешено кидаемся друг на друга, нечто тьмой заливает нам глаза и вкладывает в руки настоящее оружие - мое нечто на твое нечто, соседское нечто на соседское нечто, нечто-брат на нечто-брата, нечто-дитя на нечто-дитя.
...мы глядим в вышину и надеемся, что звезды глядят оттуда на нас, мы молимся о путеводной звезде, прочерчивающей в небе путь нашей судьбы, но это гордыня наша и ничего больше. Мы смотрим на галактики и влюбляемся, но для Вселенной мы значим куда меньше, чем она для нас, и звезды остаются на своих кругах, как бы мы ни мечтали об ином. Да, конечно, если достаточно долго взирать на небесное колесо, можно увидеть вспышку падающего и умирающего метеора. Но это не та звезда, за которой стоит следовать, – просто камень, которому не повезло. Судьбы наши здесь, на земле, и нет для нас путеводных звезд.
С Россией всегда так, подумала Мария, водя руками по холодной стали – любуешься и плачешь, а присмотришься к тому, чем любуешься, так и вырвать может.
— Должен сообщить вам, сударь, одно весьма важное известие. Мы все отвратительны. Мы все на редкость отвратительны.
Конфликты, словно живые организмы, имеют свой естественный жизненный цикл. Фокус заключается в том, чтобы в нужный момент дать им умереть. Если ошибиться со временем, слова могут обеспечить им встряску, и эти твари переродятся в патогенных формах, лихорадочно регенерируя, согласно новой формуле или согласно какому-то болезненному «новому взгляду» на вещи.
Может быть, если бы ты не ждала от меня слишком многого, ты бы не разочаровалась во мне… так сильно.
— Я только что закончила краситься, так что ты все равно не заставишь меня заплакать.
Суть — в наличии воли осуществить разрушение, а не в последствиях, ибо последствия — это всего лишь декорации.
Мы скользим по поверхности вещей.
"Мир - это джунгли. Куда бы ты ни поехал - везде одно и то же."
— С запоями покончено, посещаемость вечеринок резко сокращена, успеваемость на юрфаке отличная, постоянство в любви, — говорю я, надевая футболку с логотипом Brooks Brothers. — Я перестал обманывать себя и перечитал Достоевского. И все благодаря тебе, чувак.
Глаза у Рида наполняются слезами.
— И ты бросил курить, — добавляет он.
— Угу.
— И снизил толщину жирового слоя на семь процентов.
— Не льсти мне, чувак.
— Такие ученики, как ты, Виктор, наполняют мое сердце гордостью. — Рид с трудом удерживается от того, чтобы не всплакнуть. — Я это тебе серьезно говорю.
Эстетика гранджа нанесла непоправимый ущерб облику американского мужчины, зайка.
- Так что, ты хочешь сказать мне, что мы не можем больше верить собственным глазам? Что все, что мы видим, - это подделка? Что кругом одна лишь ложь? И все в нее верят?
- Но это факт, - говорит Палакон.
- Где же тогда правда? - кричу я.
- Ее не существует, Виктор, - говорит Палакон. - Вернее, их сразу несколько.
- Тогда как же нам жить дальше?
- Меняться, - пожимает он плечами. - Готовиться.
- К чему? К лучшему? К худшему?
- Возможно, в настоящие время эти понятия уже бессмысленны.
- Но почему? - взываю я. - Почему?
- Потому что теперь никто не заботится о таких мелочах, - говорит Палакон, - Ситуация изменилась.
- Мы должны уделять животным столько же любви и заботы, сколько людям. Я обдумываю это заявление. Я вспоминаю все, что делал в этой жизни, и все, что делали другие у меня на глазах. - Лучше не надо, зайка, - говорю я. - По-моему, им и так хорошо.
Вы же знаете, какую огромную часть себя вы не показываете, скрываете, прячете или с какой частью себя вы и сами еще не разобрались, — потому что существуют вещи, которые человек утаивает от самого себя, отрицает, не хочет знать.
В коллеже в Креси-ан-Бри тот факт, что «она с Мишелем», был общепризнан; но, по правде говоря, и не будь этого, никто из парней все равно бы не посмел предпринять что-либо, чтобы сблизиться с ней. В жизни необычайно красивых девушек это одно из главных осложнений: только видавшие виды бабники, развязные и циничные, чувствуют себя с ними свободно; таким образом, сокровище их невинности обычно достается типам самого низкого пошиба, что и становится часто первой стадией непоправимого краха.
В коллеже в Креси-ан-Бри тот факт, что «она с Мишелем», был общепризнан; но, по правде говоря, и не будь этого, никто из парней все равно бы не посмел предпринять что-либо, чтобы сблизиться с ней. В жизни необычайно красивых девушек это одно из главных осложнений: только видавшие виды бабники, развязные и циничные, чувствуют себя с ними свободно; таким образом, сокровище их невинности обычно достается типам самого низкого пошиба, что и становится часто первой стадией непоправимого краха.
— Что сделало ее такой мудрой? — Сюрпризы. Тридцать четыре года жестоких сюрпризов — тут не хочешь, умудришься.
Выдвинуть обвинение — уже значит его доказать. Услышать его — уже значит поверить.