Русский борщ. Нет ничего проще и ничего сложнее борща. С одной стороны - еда как еда, ничего особенного, с другой - таинственное мистическое блюдо национальной кухни. Что такое борщ, понять сложно, если не жил в России, - почти невозможно, немыслимо.
Назвать борщ капустным супом может только иностранец, Россию не любящий и не понимающий. Назвать борщ супом из капусты - все равно, что обозвать паэлью рисовой кашей, а тортилью - картофельной запеканкой.
Рубен. Они играли? Миша. Нет. Она отказалась играть. Рубен. Но она не выиграла. Миша. Она не проиграла, это главное.
Я – счастливый человек. Мне повезло. Я живу в Новочеркасском доме для престарелых и инвалидов. Когда я был маленьким, мне не повезло очень сильно. Церебральный паралич помешал мне стать таким же, как все. Мои ноги совсем не шевелятся. И все же мне повезло. Руками я могу делать почти все. Я могу перелистывать книги, подносить ложку ко рту. Умение подносить ложку ко рту ценится в моем мире гораздо больше, чем способность читать. Если говорить совсем искренне, умение читать мне совсем ни к чему. Я знаю, что Земля круглая, о чем писали Ньютон и Шекспир, но все это также никчемный груз лишних сведений. Счастлив я не поэтому. Я счастлив потому, что могу самостоятельно снять штаны и крутить колеса моей коляски.
Требовать от дурака точности мысли – жестоко.
– Нет. Я даже не жалею о том, что большую часть жизни мне приходится разговаривать с идиотом. – Почему? – Потому что этого идиота я сам же и выбрал себе в собеседники. Жалеть нужно о том, что сделал неправильно ты сам.
Если копнуть совсем глубоко, глубже, чем сможем понять мы с тобой, то все люди на свете добрые. Там, внутри, все добрые: и ты, и я, и нянечки, и врачи, и психохроники. Но нам от этого никакого проку нет.
В интернатовском супе никогда не бывает картошки. Я не совсем прав, конечно, – картошка в супе есть, только ее мало, и она вся остается на дне кухонного котла. За три года мы с Мишей видели картошку в супе два раза и оба раза смеялись.
Я читаю наизусть монолог Гамлета... – Гамлет объясняет, что люди не кончают с собой, потому что боятся неизвестности. – Тоже глупость. Простейший выбор. Если человеку очень плохо, он вешается, если не очень, читает монологи и действует на нервы окружающим. Плохая книга.
– Когда ты наклонялся, чтобы передвинуть мне голову, тебе пришлось боком упереться в железку. Тебе было больно, я знаю. Ты злишься на эту железку?
– Нет. Какой смысл злиться на железку?
– Хорошо, тогда представь себе, что все, что ты видишь вокруг, – огромная машина. Ее цель, чтобы мы сдохли, но никто из винтиков этой машины не чувствовал себя плохо. Представил?
– Нет. Это же живые люди, не винтики.
– Каждый в отдельности – живой человек, но вместе – они винтики, поэтому злиться на них бесполезно.
Глупо злиться на того, кто кормит тебя с ложки.
– Дай определение инвалида.
– Инвалид – это тот, кто не может за собой ухаживать и приносить пользу.
– Дай определение доброго и злого человека.
– Добрый – тот, от которого всем хорошо, злой – от которого плохо.
– Тогда мы с тобой злые люди. – Миша не улыбается, он серьезен. – Мы едим чужую еду, заставляем других людей нам помогать. И я более злой, чем ты, потому что моя инвалидность тяжелее.
– И ты в это поверил? – При чем тут я? Вся школа в это поверила. – Наличие одного дурака не отрицает возможности наличия нескольких дураков в том же ареале. – Но все поверили. Даже директор. – Директор не дурак, он козел. – Это исключающие понятия? – Понятие «козел» включает в себя понятие «дурак».
Рубен. Если человек знает ответ, но не знает, что он знает ответ, то этот человек сумасшедший. Миша. Не всегда. Например, если человек знает, что Бог есть, или знает, что Бога нет, – он точно сумасшедший. Единственно возможный разумный ответ на вопрос о существовании Бога – «не знаю». Я, по крайней мере, знаю, что не знаю.
Рубен. Я книгу написал. Миша. Ну и дурак. Рубен. Я знаю. Умные книг не пишут. Но я все равно написал, а люди читали. Миша. Это все? Я и раньше знал, что одни дураки пишут, другие читают.
Взрослые со злости только правду и говорят.
– Ты кто? – шепотом спросил Мартин. – Рузвельт, – сказал голос. – Лично? – опешил Мартин. – Нет, призрак, – сказал голос.
– Все в порядке, – ворчливо сообщил доктор Циммербург. – Просто во сне Вы привалились к кровати. Отвалите. То есть отвалитесь, я имею в виду. Иначе вы покалечите даму вашего сердца вместе с кроватью.
- Когда я ее вижу, что-то происходит у меня вот тут, - сказал Мартин, неожиданно высовываясь из аквариума и постукивая себя лапой в грудь, - вот тут. Как будто там что-то смеется и даже, знаете ли, хихикает. ... - А когда я ее не вижу, - сказал он, - я думаю о Шопенгауэре. Уж не знаю, почему. Но так и умереть недолго.
Слоны, как уже было сказано раньше, умеют влюбляться. У них это видовое, генетическое. Они влюбляются раз и навсегда. А «всегда» у слонов длится лет триста. И лет триста слон, полюбивший кого нибудь, никого другого в целом мире не замечает.
Впрочем, я любил бы Вас в каком угодно виде. Даже огромной и с диатезом.
– Только не перебивайте меня, – сказал Мартин. – Слушайте. Я же все понимаю. Я Вас люблю, а Вы меня ужасно любите. Это не одно и то же, но тут ничего не поделаешь. Вы не станете моей женой. Это тоже ничего не поделаешь. Но я уже… как бы это сказать? Понимаете, Дина, у Вас будет своя жизнь. И хорошо, и слава Богу. Она будет прекрасная, потому что Вы прекрасная. Но я готовил себя к тому, что в этой Вашей жизни у меня все-таки будет какое-то место. Полезное Вам место. Будет этот… Томас, и я буду давать Вам дурацкие советы, а Вы, слава богу, не будете их слушаться. А потом будет не Томас, а кто-то еще, и Вы будете слушаться, и тоже получится ничего. Потом какой-нибудь негодяй разобьет Вам сердце, и Вы будете рыдать у меня на плече. А потом Вы разобьете кому-нибудь сердце, и я буду глушить Ваши угрызения совести. Потом я буду соглашаться, что Ваш начальник – скотина. Катать Ваших детей по двору. Ходить с Вашим мужем на рыбалку. И знаете, Дина, это будет хорошая жизнь. Для меня. Я не знаю, понимаете Вы это или нет, но это правда. Вот к чему я себя готовил. И, кажется, хорошо приготовил. Так мне кажется. Но теперь, Дина, все оказалось иначе. Теперь выходит, что будет какой-то момент, когда я – буду. А Вас – не будет.
– Дина, – сказал Мартин, – как я тогда буду жить?
Дина увидела, как из окна больницы доктор Циммербург строго грозит Мартину пальцем. Но Мартин сидел, закрыв морду лапами, и ничего вокруг не замечал.
– Миленький Мартин, – сказала Дина и погладила Мартина по краешку огромного теплого уха, – пожалуйста, не бойтесь. Через месяц мне только-только исполняется восемь лет. У нас еще куча времени.
– Я предлагаю подключить дедукцию, – сказал Джереми. – Я ее еще не доделал, – сказал Лу. – Я даже не знал, что она так называется. Там еще две пружины припаять.
"Дина! Вы умнее всего живого. Просто признаки деления на три не предназначены для таких красивых девушек, как Вы!" -, написал Мартин и приставил табличку к стеклу.
– Я сейчас с ума сойду, – сказал Дина. – От радости? Правда, Дина, ну скажите, что от радости, – попросил Мартин. – От странности, – сказала Дина.
– ...просто я маленькая девочка, – мужественно сказала Дина. От жалости к Мартину у нее разрывалось сердце. – Понимаю, – сказал Мартин, – а я огромный слон. Красавица и чудовище. Мы скованы рамками архетипа.