Внявшие гласу Божию: покайтеся, — каются и полагают себе законом восстановить в себе первоначальный порядок жизни, т. е. возвратиться отвне внутрь, и извнутрь к Богу, чтоб жить в Нем и Им, и в сем иметь свое первое благо и в себе носить источник утешений. Восстановление такого порядка, хотя воспринимается сильным желанием и твердою решимостию, достигается, однако ж, не вдруг. Решившемуся на сие предлежит долгий труд борения с прежними навыками утешать, и услаждать, и ублажать себя, пока они отпадут и заменятся другими, по роду новой жизни.
И множество многое есть других подобных случаев, когда враг успевает отклонить от одного рода занятий, сманивая к другому, будто полезнейшему, и расстраивая тот и другой.
От всех таких искушений избавляется легко, кто, имея опытного руководителя, советника и собеседника, со смиренною покорностью следует их указаниям. А кто лишен почему-либо такого блага, тот да внимает себе и строго учится различать доброе от худого по началам христианским, коими должна устраиваться жизнь всех нас. Если случаи, мешающие, как нам кажется, развернуться шире нашему доброделанию не от нашей воли, а посылаются Богом, то принимай их с покорностью и не слушайся никаких внушений, отклоняющих тебя от сей покорности. Послав такой случай, Бог ничего от тебя не ожидает, кроме того, чтоб ты держал себя и действовал так, как требует и как дает возможность посетивший тебя случай. Больной ли ты или бедный, терпи. Ничего, кроме терпения, Бог от тебя не требует. Терпя благодушно, ты будешь находиться непрерывно в добром деле. Когда ни воззрит на тебя Бог, будет видеть, что ты делаешь добро или пребываешь в добре, если благодушно терпишь, тогда как у здорового дела добрые идут промежутками. Потому, желая перемены своего положения, ты желаешь променять лучшее на худшее.
В чем существо совершенной преданности в волю Божию, узнается, когда она проявится в силе своей. Она приходит сама собой, и нет особых правил на стяжание ее, чтоб можно было сказать: делай то и то, и получишь. Она растет незаметно под ненадеянием на себя и надеждою на Бога. Помянул же я об ней здесь, потому что надо же было где-нибудь помянуть, а помянутие в конце предыдущей главы о принесении себя в жертву Богу подало повод помянуть о ней теперь.Предание себя в волю Божию всецелое и есть принесение себя Богу во всесожжение.Свидетельствуется сие состояние умертвием себе — своим разумениям, своим хотениям и своим чувствам и вкусам, чтоб жить Божиим разумом, в Божией воле и во вкушении Бога. В сем деле впереди нас Господь Спаситель. Он всего Себя предал Богу и Отцу и в Себе нас, ибо мы от плоти Его и от костей Его (Еф. 5, 30).Поспешим же вслед Его, так как Он за нас дал слово Богу Отцу (Ин. 17, 19), чая, что мы действительно будем таковы и так поступим.Почему такое жертвоприношение совершается в конце, а не в начале? Потому что жертва Богу должна быть совершенна, без порока. Совершенство же вначале есть предмет искомый, а не владеемый. Когда наконец овладевают им, тогда и в жертву принести себя уместно.На сию жертву в начале только посвящает себя человек, а в конце приносит себя в жертву. Раньше достижения совершенства и принести себя нельзя в жертву всесожжения. Другие жертвы можно приносить, как то: жертву умилостивления, жертву очищения, жертву благодарения, а не жертву всесожжения. Покуситься на сие можно и говорить можно о сем, но это будет слово, а не дело. Дело это без слов совершается.
Веруешь ли, что лично и к тебе относятся слова Господа: возьми крест свой (Мф. 16, 24)? Если веруешь, то возьми. Вот возложил его на тебя Господь в настоящем прискорбном случае. Не говори: «Слишком тяжело»; Бог лучше тебя знает меру сил твоих. Одним Бог посылает неприятности и скорби, навлекаемые на них течением событий, от людей нисколько не зависящих: эти легче переносить. Другим — такие, которые причиняются людьми: эти тяжелее, особенно когда причиненную нам скорбь не можем признать ненамеренною, и еще паче — когда люди сии нами как-нибудь облагодетельствованы. Последний случай самый тяжелый. Если его-то и послал тебе Бог, то знай, что он-то и есть самый тебе пригодный, и к сему приложи такую воодушевительную мысль: Бог видит, что ты силен перенести это, и ожидает, что действительно перенесешь то благодушно, без ропотливости. Не отщети же Божия о тебе чаяния.
Единственное, что необходимо для триумфа глупости, – это чтобы умные люди молчали.
В то время планета наша весила на несколько миллиардов душ меньше, небеса населяли лишь птицы да ангелы, землю – исключительно натуральный, а не искусственный - разум. И потому та жизнь кажется нам сейчас более наполненной свободным пространством, воздухом и покоем. Мы смотрим на нее через призму времени, полного живописных нюансов – у картинки отсутствует четкость: но к чему она нам? Ведь сила воображения делает прошедшее в сто раз привлекательнее нашей отфотографированной и растиражированной реальности.
Тут стоит отметить – век девятнадцатый, романтический, унаследовал от рационального восемнадцатого четкость определений – вплоть до описания «истинной» красоты. Шаг влево и вправо, который мы держим за оригинальность, не признавался. Так, «Словарь любви» господина де Радье педантично перечислял все тридцать признаков идеальной красавицы, где на первом месте была заявлена «молодость», а на последнем, тридцатом, «скромная походка и скромное поведение».
И с тех пор любая просвещенная девица сверяла по сему словарю совершенную внешность со своей, несовершенной.
Есть нечто странное, почти неестественное в доверии человека миру, который, казалось, не дает на то никаких оснований. Откуда берется в нас эта счастливая бездумность, эта уверенность в порядке вещей, в незыблемости Цивилизации? Неужели, задаем мы себе снова и снова бессмысленный вопрос, накануне катастрофы наши предки не чувствовали угрюмой поступи Рока за спиной, ледяного его дыхания? В июне 1941-го? В июне же - 1812-го? Мы смотрим на умиротворенные лица на акварелях позапрошлого века, смеющиеся – на черно-белых фотографиях века прошлого. Бегите! – стучим мы в непроницаемое стекло времени. – Спасайтесь! За вами – девятый вал, он раздавит вас, не оставив ничего живого! Но они не слышат нас. А тем временем за нашей собственной спиной набирает глухую силу следующая волна...
Одно дело – турки. Война с ними, как хронический насморк, была и будет вечным аккомпанементом российской внешней политики – со времен Ивана Грозного и до Брестского мира. В более философском смысле, конфликтуя с Византией, Россия столетье за столетьем все пыталась исторгнуть из себя Восток, прилепившись к Западу. Задача, увы, по сию пору не решенная...
Революции поначалу всегда происходят в мозгах, и лишь потом – на баррикадах.
Французская революция являлась порождением философской мысли, а философы Просвещения пребывали в уверенности, что в несчастьях человека виноваты лишь внешние «обстоятельства» - а значит, их можно переломить. Отсюда и революция. Мысль эта эволюционировала со временем, но следует помнить, откуда вился тот ручеек, окрасивший Россию 17-го года жестокостью и кровью: идя сквозь XIX столетие к его чистому прозрачному верховью, мы встретим французских энциклопедистов в напудренных париках.
Получалось, что человек вовсе не так разумен и благ от природы, как казалось месье Руссо, и значит, следует возвращаться к отвратительной средневековой доктрине о его греховности, как части божественного плана...
Дуня почувствовала, как в свою очередь краснеет, — и было от чего (читатель уже понял, что барышни XIX века краснели, розовели и румянились и без особого на то повода. Следствие ли это литературной традиции той поры иль впрямь юные девушки часто смущались в обозначенную невинную эпоху, что и нашло отражение в толстых романах - сие нам не ведомо).
Это был знак, но что он означал, было неведомо. Хорошего, по русской традиции, не ждали. Хорошего, по той же традиции, и не произошло.
Или для тебя нет супружеского счастия? Пусть прошла страсть, но остается нежная привычка, и...
Алексей поморщился:
— Да-да, я помню. Это когда супруги окончательно и бесповоротно погружаются из поэзии в область прозы?
━ Не-ет, ‒ задумчиво протянула я, представляя, как королевское величество брезгливо кривит губки при виде меня, ‒ король скорее примет меня за прислугу, не то что женится на мне!
━ На вашем месте я бы не загадывала! ‒ кажется вайдела Беата и в правду перечитала в юности рыцарских романов, иначе так не думала бы, рассматривая ситуацию с реальной точки зрения. ‒ Вы себя не любите, Гинтаре, ‒ заметила жрица и положила ладонь на мои сцепленные пальцы, ‒ а это плохо. Конечно, во многом виновато окружение, в котором вы росли, но это не меняет того факта, что вам нужно оценить себя немного, с другой стороны.
Люди вечно забывают, что можно сказать "нет". Сабина не раз наблюдала зрителей, которые искренне, отчаянно не желали выходить на сцену, которые умоляли оставить их в покое - но стоило на них надавить, неизменно соглашались, прекращали сопротивление и шли как на Голгофу. Когда зовет фокусник, никто не смеет послать его к черту.
Людям на кладбище надо чем-то заняться, чтобы почувствовать, что они пользу приносят. Это как взбить подушки больному - ему от этого лучше не станет, а тебе - станет.
Бессмысленно разуверять человека в том, что приносит ему утешение, или даже в том, что приносило ему утешение много лет назад.
Жизнь без родных, без родителей – это же какая-то бездонная пропасть горя.
"Кажется, она открыла новый, неизвестный науке вид одиночества"
Издалека картина видна куда лучше. И все встает на свои места.
Трудно сохранять энтузиазм после сорока шести лет материнского стажа.
"Именно это ей нужно - чтобы ее коснулись, погладили, обняли, пообещали что-нибудь, пусть и невыполнимое"
Фокусники испокон веков прекрасно обходились и без помощниц, а вот помощницы без фокусников ни на что не годны.