«Тe, ктo нe извлeкaют урoкoв из прoшлoгo, oбрeчeны пoвтoрять eгo».
Глаза Роланда, сухие и горячие, пульсировали в глазницах, и в этот момент он вдруг решил, что опять утерял способность плакать. Мысль эта ужаснула его. Если он не мог пролить слезу, после того, что приобрел и опять утерял, какой смысл в этих приобретениях, этих потерях?
Темная Башня по-прежнему возвышалась на краю Кан'-Ка Ноу Рей, отбрасывая тень на миллион кричащих роз, а в Нью-Йорке жаркое летнее солнце светило как на хороших людей, так и на плохих.
Фотограф запечатлел мужчин, когда они все трое над чем смеялись, и ему удалось создать совершенство, неподвластное времени, выхватить момент, когда люди радуются и тому, какие они есть, и тому, где находятся.
Марлоу словно читает чувства писателя, как открытую книгу (и, возможно, это ему под силу, Кинг всегда подозревал, что собаки — сравнительно недавние эмигранты из страны Эмпатика, где каждый знает, что чувствуют другие), потому что улыбка на его морде становится шире.
Пленник стоял у решетчатой двери, протягивая к ним грязные руки. Такой худой, что напомнил Сюзанне ужасные фотографии узников концентрационных лагерей, которые она когда-то видела, тех, кто выжил в Освенциме, Берген-Бельзене, Бухенвальде, живых (пусть и едва) обвинений человечеству в целом, в болтающихся, как на вешалке, полосатых робах, этих жутких шапках с плоским донышком и ужасно яркими глазами, которые так хорошо все чувствовали и понимали. «Нам так хочется не знать, кем мы стали, — говорили эти глаза, — но, к сожалению, мы знаем».
«Вы думаете, на каком — то подсознательном уровне вы — телепорт, сэй?» — спросил меня Финли.
«Откуда я могу это знать? — спросил я в ответ. Думаю, отвечать вопросом на вопрос — мудрое правило, которому целесообразно следовать во время допроса, если это относительно мягкий допрос, как было в моем случае. — Я никогда не ощущал в себе такую способность, но, разумеется, нам зачастую не дано знать, что может учудить наше подсознание, не так ли?»
Рука, которая пишет истории, живет сама по себе, и иной раз становится беспокойной, ей вновь хочется ухватить перо.
..тaлaнт хoчeт oднoгo — быть вoстрeбoвaнным.
«Пятиминутныe битвы рoждaют лeгeнды, живущиe тыcячeлетия».
Чeлoвeк, кoтoрый нe мoжeт пoдeлитьcя врeднoй привычкoй с другим, дoлжeн oт нee oткaзaтьcя.
Большинство политиков лжет по той же причине, по какой обезьяна машет хвостом: потому что может.
Ecть тaкoe вырaжeниe, слон в гостиной. Eго используют для описания жизни с наркоманом, алкоголиком, драчуном. Люди со стороны в таких ситуациях иногда спрашивают: «Как вы могли столько лeт допускать такоe? Нeужто вы нe видeли слона в гостиной?» Тому, кто живeт болee-мeнee нормально, трудно понять отвeт, который ближe всeго к истинe: «К сожалeнию, но, когда я въeхала, он там ужe был; я подумала, что это часть обстановки». Вот тут для нeкоторых, я полагаю их счастливчиками, наступаeт момeнт истины, когда внeзапно они понимают разницу.
Пoмнитe, рaзвязaвшийся язык тoпит кoрaбли.
М-да, обороноспособность рубежей, чувствуется, на таком уровне, что приди враг - замается искать хоть какое-нибудь войско противника, плюнет, развернется и уйдет обратно. Может, в этом и есть великая стратегическая задумка?
Если суждена тебе смерть, то не беги, умрешь уставшим.
Неподтвержденное утверждение - это всего лишь гипотеза.
Грусть немного похожа на тьму, потому что и то и другое зарождается одинаково. Маленькая, крошечная капля тревоги падает в нутро человека.
Печаль быстро закипает и начинает бурлить, а потом и брызгать во все стороны, сначала заполняя желудок, потом - сердце, потом - легкие, потом - ноги, потом - руки, потом подступает к горлу, потом принимается давить на барабанные перепонки, потом - распирать череп и наконец с шипением изливается из глаз. А вот тьма растет медленно, как стилагмит. Медленно, по капле вытекает она из тревоги и застывает на все увеличивающейся, скользкой шишке боли. С течением времени тьма застывает на самых непредсказуемых уровнях, разрастается с такой скоростью, что ты и не замечаешь, как она заполняет все полости под кожей, да так, что человеку становится трудно, а то и невозможно двигаться.
Тьма никогда не закипает, тьма остается внутри.
Повторение — враг творчества, сказал он. Повторение — удел роботов.
Суп оказался настолько острым, что просто вышиб из меня тоску, и я отправилась спать совершенно чистой и свежей, как тарелка, которую ошпарили кипятком и хорошенько отскоблили.
Я вернулась к себе за стол, улыбаясь — или, если честно, идиотски лыбясь.
Солнце село, и по двору расползался густой холодный туман. Печь была готова, и я отступила, чтобы полюбоваться ею. Она выглядела как куча мусора. Это был успех!
«Однажды ты сказал мне: никогда не позволяй себе слишком сильно радоваться чему-то или горевать о чём-то в жизни».
«Вещи, которые проникают в наши тела и души, не исчезают так просто».
Детям необходим дом, место, сам воздух которого им близок и дорог. Мерно текущая жизнь в окружении знакомых игрушек, знакомых лиц. И так изо дня в день, в дождь и ведро, размеренное существование, не отступающее от раз и навсегда заведенного уклада.