Цитаты

– Тайком пробираться по дворцу в недружелюбно настроенной по отношению к нам стране, наплевав на все правила приличия и собственный статус? – с интересом спросил Адриан, и я увидела, как он предвкушающе улыбнулся. – Я согласен.

Смерть потеряла для нас привкус драмы — мы к ней привыкли.

— Вы, поп, — обратился он к священнику, — может, помолитесь Господу, чтобы Он послал молнию. Она как нельзя кстати: от артиллерии толку мало.
Раздался всеобщий смех. Засмеялся и священник: он своими глазами видел, как без малейших угрызений совести рвут друг друга на куски Божьи твари, и теперь же не так был уверен в том, что проповедовал.

С тех пор прошло много лет. Генералы успели написать кучу мемуаров. В них они остановились на трагической судьбе немецких солдат. Им понадобилось всего несколько слов, чтобы сообщить, сколько человек замёрзло или погибло от болезней. Но о том, что испытывают те, кто остаётся в живых, те, кто хоть и находится среди товарищей, но понимает, что никому нет дела до его страданий, — об этом они не написали ни строчки. Я, по крайней мере, ничего такого не читал. Ни разу не приходилось мне встречать упоминания о простом солдате — том, на котором срывает зло начальник, которого готов разорвать на куски неприятель (неприятеля хотя бы официально положено ненавидеть), солдате, перед которым проходит бесконечная череда смертей. А затем в момент победы наступает самое главное разочарование: солдат понимает, что даже она не вернёт ему свободы. Остаются лишь преступления, совершённые на войне, и презрение за всё содеянное в годы мира.

Даже слепой видел, что русскими движет отчаянный героизм, и даже гибель миллионов соотечественников их не остановит.

Хотя я сильно пострадал из-за войны, но никак не мог представить для себя другой жизни.

На дороге, раскисшей от весенних дождей, лежали завалы из искорёженных машин и трупов. Внутренности их разносило на семь-восемь метров. А ведь ещё пятнадцать минут назад над дорогой пели птицы.

Если завтра мы проиграем, то на милосердие рассчитывать не приходится. Нас будут обвинять в том, что мы убийцы, - как будто солдаты во все времена занимались не тем, что убивали. Идеалы, в которые мы верим, будут осмеяны. Не пощадят никого и ничего. Наши могилы уничтожат. Оставят памятники лишь тем, кто в глубине души был на стороне врага, - подумаешь, какое геройство! А подвиги, которые мы совершаем каждодневно, наши страхи и наши надежды, память живых и мертвых товарищей - все это будет предано забвению, и потомки никогда не узнают правды. Они будут думать, что мы болваны, и пожертвовали жизнью ради глупейшей цели. У вас больше нет выхода. Пусть завтра победят враги, пусть закончится война и наступит мирная жизнь. Но вам не будет покоя. Вам не простят, что вы остались в живых. На вас будут взирать с презрением. Или, в лучшем случае, так, будто вы ископаемый мамонт. Среди других вы всегда будете чувствовать себя чужими. Такой участи вы себе желаете?

— Как думаете, господин майор, а у нас все получится? — отважился кто-то задать вопрос.
— Я не думаю и вам не советую. Приказ есть? Есть. А думать будем, когда его выполним.

Как только становится страшно, все мы вспоминаем о родителях, особенно о матери.

Над останками погибших в России немцев нет надгробий. В один день какой-то мужик запашет останки, засыплет их удобрением и засеет пашню подсолнухами.

— Взвод, вперёд! На первый, второй рассчитайсь!
Первый, второй... Первый, второй... Я стал "первым" и, следовательно, мог остаться в цементном убежище, которое для меня в тот момент было лучше любого дворца: ведь снаружи бушевала смерть. Я подавил улыбку: вдруг фельдфебель заметит и отправит меня в бой. Мысленно я благодарил Бога, Аллаха, Будду, небеса, землю, воду, огонь, деревья — всё, что мне приходило в голову. Ведь я остаюсь в подвале, который станет мне прикрытием.

Мы оставили эту землю советским войскам, которые преследовали нас по пятам. Так закончился последний европейский крестовый поход.

В полудрёме мы глядели в небо и ни о чём не думали. И правда, зачем? Мы полностью порвали с прошлым. Воспоминания о мирной жизни были для нас тем же, что о прочитанных когда-то книгах.

Перед прицелом моей винтовки время от времени появлялся силуэт русского. Спуск курка, облачко дыма — и я ищу уже новую жертву. Буду ли я прощен? Виноват ли я? Вот передо мной уже раненый молодой парень. На несколько секунд он замер передо мной, а затем бросился бежать. Но было поздно. Его лицо посерело. Он схватился обеими руками за грудь и упал лицом на землю. Заслужу ли я прощение? Смогу ли это забыть?

У животных инстинкт выживания гораздо сильнее, чем у людей. Они бегут от огня. А мы, избранные, цари природы, упорно идём вперёд, как моль, стремящаяся к свече. Это и называется храбростью, которой мне так недостаёт.

– На фронте водки, шнапсу и ликера столько же, сколько пулеметов. Так легче всего сделать из любого героя.

Мы стали героями без славы. С трудом преодолевали превосходившую мощь противника. Мы перестали сражаться за Гитлера, за национал-социализм, за Третий рейх... и даже за наших возлюбленных, матерей, семей, оказавшихся под бомбежками. Мы боролись из страха. Он придавал нам сил. Мысль о смерти вызывала в нас бессильную ярость. Может, воевать ради этого - позор. Но такие мотивы сильнее любой идеологии.

Люди любят узнавать про войну, не испытывая при этом ни малейших неудобств. Они читают про Верден или Сталинград, расположившись в удобном кресле, вытянув ноги к камину и готовясь на следующий день вернуться к обычным занятиям. На самом же деле тебе повезло, если эти события не приходится описывать в письме родным, сидя в грязном окопе. О войне нужно читать, когда перед тобой стоят проблемы. И помнить, что никакие заботы мирного времени не стоят седых волос. Только идиот может волноваться из-за зарплаты. О войне нужно читать во время бессонницы, когда ты чертовски устал, или на рассвете, как пишу я о ней сейчас, после приступа астмы.

Раненые были похоронены.

Перед этими ветеранами боёв на Доне мы действительно казались детьми. Несколько ударов крупнокалиберных пушек мы восприняли как конец света. Мы совсем не были похожи на гордых солдат, какими были в Польше, когда маршировали с высоко поднятой головой по деревням с ружьями наперевес. Сколько раз в прошлом я считал себя неуязвимым в наплечниках, касках, великолепной форме; как мне нравился звук строевого марша — и нравится до сих пор, несмотря ни на что. Но здесь, на берегах Днепра, мы напоминали жалких тварей, дрожащих под кучей лохмотьев. Мы отощали и покрылись грязью. Огромная Россия поглотила нас; передвигаясь по ней в грузовиках, мы были не благородными воинами, а какими-то прислужниками армии. Как и остальные, погибали от холода, но о нашей участи никто и не думал.

В отечественной науке первым употребил термин «клиповое мышление» Ф.И. Гиренок,
полагая, что понятийное мышление перестало играть важную роль в современном мире: «…вот
вы спросили, что сегодня происходит в философии. А происходит замена линейного, бинарного
мышления нелинейным. Европейская культура выстраивается на системе доказательств.
Русская культура, поскольку корни ее византийские, на системе показа. И мы в себе воспитали,
может быть, после Дамаскина, понимание картинок. Мы формировали в себе не понятийное
мышление, а, как я его называю, клиповое»

Клиповое сознание

Фёдор Гиренок

В книге впервые в научной и философской литературе разрабатывается концепт клипового сознания и показывается его связь с виртуальной реальностью. Клиповое сознание рассматривается автором не как знание, а как аффективное действие. Для него существует не мир, а образ мира, для него мыслить — это значит быстро мыслить. Здесь важна не логика, а реальность. В книге показано, как работает клиповое сознание в философии, в науке, в искусстве, в образовании и политике. Книга предназначена для тех, кто...

Прогулка на теплоходе, купание с русалками и променад по кладбищу – суровая полицейская романтика!

Поймай меня, или Моя полиция меня бережет

Анна Орлова

Грабитель и некромант по кличке Кукольник раз за разом оставляет полицию с носом. На его счету дерзкие кражи, незаконное поднятие зомби и даже похищение незабвенной мадам Цацуевой. Неужели ему все сойдет с рук? Домовой Анна Стравински и следователь Мердок готовы сделать все, чтобы Кукольник получил по заслугам. Ведь наша полиция нас бережет!

Очнулась я от поцелуя.
Дернулась и тут же затихла: от крепко обнимающего меня мужчины знакомо пахло апельсином и черным перцем…
– Мм… – Улучив паузу, я наконец разлепила веки. – И что это было?
– Лечебные процедуры? – предположил Мердок хрипловато. – Помнится, вы доказывали несомненную пользу поцелуев.
– Тогда надо повторить, – серьезно сказала я. – А то вдруг рецидив?

Поймай меня, или Моя полиция меня бережет

Анна Орлова

Грабитель и некромант по кличке Кукольник раз за разом оставляет полицию с носом. На его счету дерзкие кражи, незаконное поднятие зомби и даже похищение незабвенной мадам Цацуевой. Неужели ему все сойдет с рук? Домовой Анна Стравински и следователь Мердок готовы сделать все, чтобы Кукольник получил по заслугам. Ведь наша полиция нас бережет!

Мердок обернулся и внимательно посмотрел на меня:– Если вашего бога нельзя называть, то как же вы ему молитесь?С минуту я переваривала этот неожиданный вопрос, делая вид, что прикуриваю.Затянулась и сказала честно:– А зачем ему молиться? Я просто верю, что он есть. А рассчитывать стоит только на себя.

Поймай меня, или Моя полиция меня бережет

Анна Орлова

Грабитель и некромант по кличке Кукольник раз за разом оставляет полицию с носом. На его счету дерзкие кражи, незаконное поднятие зомби и даже похищение незабвенной мадам Цацуевой. Неужели ему все сойдет с рук? Домовой Анна Стравински и следователь Мердок готовы сделать все, чтобы Кукольник получил по заслугам. Ведь наша полиция нас бережет!