Цитаты
285332
«[...] влюбленные не имеют права пренебрегать друзьями.»
В романе А. Р. Лесажа «Хромой бес» бес любострастия, азартных игр и распутства, «изобретатель каруселей, танцев, музыки, комедии и всех новейших мод» поднимает крыши мадридских домов, открывая взору спутника-студента тайное и интимно-личное, тщательно оберегаемое от посторонних глаз и ушей.
«Не надо считать все сны игрой воображения, как не надо и верить им всем без разбора: это - лгуны, которые иной раз говорят правду.»
В романе А. Р. Лесажа «Хромой бес» бес любострастия, азартных игр и распутства, «изобретатель каруселей, танцев, музыки, комедии и всех новейших мод» поднимает крыши мадридских домов, открывая взору спутника-студента тайное и интимно-личное, тщательно оберегаемое от посторонних глаз и ушей.
Во время сна природа сбрасывает с себя узду рассудка и добродетели.
В романе А. Р. Лесажа «Хромой бес» бес любострастия, азартных игр и распутства, «изобретатель каруселей, танцев, музыки, комедии и всех новейших мод» поднимает крыши мадридских домов, открывая взору спутника-студента тайное и интимно-личное, тщательно оберегаемое от посторонних глаз и ушей.
Куда ни посмотришь, везде видишь людей с поврежденными мозгами.
В романе А. Р. Лесажа «Хромой бес» бес любострастия, азартных игр и распутства, «изобретатель каруселей, танцев, музыки, комедии и всех новейших мод» поднимает крыши мадридских домов, открывая взору спутника-студента тайное и интимно-личное, тщательно оберегаемое от посторонних глаз и ушей.
Как можете вы меня просить, чтобы я воспротивился неправому делу и помешал невинному человеку погибнуть? Это все равно, что просить прокурора не разорять вдову или сироту.
В романе А. Р. Лесажа «Хромой бес» бес любострастия, азартных игр и распутства, «изобретатель каруселей, танцев, музыки, комедии и всех новейших мод» поднимает крыши мадридских домов, открывая взору спутника-студента тайное и интимно-личное, тщательно оберегаемое от посторонних глаз и ушей.
Я не так неблагодарна, чтобы не сознавать, что я ему действительно многим обязана. Но он простого звания, и имя его обесчестит мое завещание
В романе А. Р. Лесажа «Хромой бес» бес любострастия, азартных игр и распутства, «изобретатель каруселей, танцев, музыки, комедии и всех новейших мод» поднимает крыши мадридских домов, открывая взору спутника-студента тайное и интимно-личное, тщательно оберегаемое от посторонних глаз и ушей.
Самые верные сны снятся на рассвете, потому что в эту пору душа освобождается от гнета пищеварения.
В романе А. Р. Лесажа «Хромой бес» бес любострастия, азартных игр и распутства, «изобретатель каруселей, танцев, музыки, комедии и всех новейших мод» поднимает крыши мадридских домов, открывая взору спутника-студента тайное и интимно-личное, тщательно оберегаемое от посторонних глаз и ушей.
В тюрьме много преступников и немало невинных. Это место служит средством наказания для одних и испытанием добродетели для других.
В романе А. Р. Лесажа «Хромой бес» бес любострастия, азартных игр и распутства, «изобретатель каруселей, танцев, музыки, комедии и всех новейших мод» поднимает крыши мадридских домов, открывая взору спутника-студента тайное и интимно-личное, тщательно оберегаемое от посторонних глаз и ушей.
Но, убедившись, что дружба с великими мира сего только почетное рабство, он прекратил с ними всякие сношения.
В романе А. Р. Лесажа «Хромой бес» бес любострастия, азартных игр и распутства, «изобретатель каруселей, танцев, музыки, комедии и всех новейших мод» поднимает крыши мадридских домов, открывая взору спутника-студента тайное и интимно-личное, тщательно оберегаемое от посторонних глаз и ушей.
Лелишна
добавила цитату
из книги
«Пряная штучка»
7 лет назад
Мерзостные типы всегда предпочитают помирать в одиночестве. Как коты...
– А вы хорошо себя чувствуете? – неожиданно спросил новенький.
– Я плохо, – ответил Корзун. – После супа из рыбьих кишок я всегда чувствую себя плохо. Даже отвратительно…
– А я чувствую себя еще хуже, – сказал Малина. – В компании с такими придурками будешь чувствовать себя только плохо.
– Я не о том, – тихо сказал новенький.
– А я о том, – икнул вдруг Малина. – В прошлую смену в лагере со мной жили такие прекрасные люди! Сын директора фабрики сгущенного молока – вот это парень! Он рассказывал, как рабочие на фабрике все время тонут в сгущенке…
Холодея от ужаса, ступают по темным подземным коридорам Валя и ее друзья. Несколько дней назад девочка подзадорила одноклассника Володьку «на слабо» переночевать в этом подземелье, где, по слухам, поселился призрак, – и с тех пор о Володьке ни слуху ни духу. Неужели осталось лишь горько раскаиваться? Или все-таки Володьку еще можно спасти? Но как? Ведь все знают, что из этого ужасного подвала еще никто и никогда не возвращался… Ребята продолжают свой опасный поход. И вот перед ними возникает...
– В гробу я видел всех этих крысоловов, – сказал Жук. – Крысоловов, рыбаков, собирателей орехов, все пятна, какие только есть на свете…
Холодея от ужаса, ступают по темным подземным коридорам Валя и ее друзья. Несколько дней назад девочка подзадорила одноклассника Володьку «на слабо» переночевать в этом подземелье, где, по слухам, поселился призрак, – и с тех пор о Володьке ни слуху ни духу. Неужели осталось лишь горько раскаиваться? Или все-таки Володьку еще можно спасти? Но как? Ведь все знают, что из этого ужасного подвала еще никто и никогда не возвращался… Ребята продолжают свой опасный поход. И вот перед ними возникает...
– «Мы теряем друг друга снова в бесконечности переходов», – сказал Жук. – Это песня такая есть. Есть такая песня у соловушки…
Холодея от ужаса, ступают по темным подземным коридорам Валя и ее друзья. Несколько дней назад девочка подзадорила одноклассника Володьку «на слабо» переночевать в этом подземелье, где, по слухам, поселился призрак, – и с тех пор о Володьке ни слуху ни духу. Неужели осталось лишь горько раскаиваться? Или все-таки Володьку еще можно спасти? Но как? Ведь все знают, что из этого ужасного подвала еще никто и никогда не возвращался… Ребята продолжают свой опасный поход. И вот перед ними возникает...
В этот день они снова обкапывали палатку рвом. Ров стал глубже, и палатка напоминала теперь настоящую крепость. Кроме этого, Корзун отправился после обеда в деревню и вернулся с пригоршней маленьких оловянных крестиков. Сказал, что купил у одной бабки.
– Бабка эта непростая. – Корзун заговорщически всем подмигнул. – Божественная бабка. Может все. И порчу навести, и приворотное зелье состряпать. Я ей пятьдесят рублей дал, а она мне вот эти крестики. Один сказала на шею повесить, а остальные вокруг разместить. И тогда ничего не проникнет.
После этого Корзун сходил к завхозу и выпросил у него молоток и гвозди. И целых два часа прибивал к окрестным соснам крестики, выстраивая защищенное пространство в виде пентаграммы. При этом он два раза угодил себе по пальцам и один раз уронил молоток себе на ногу. Очень ругался, но к вечеру создал все-таки закрытое для вторжения пространство. Ребята из других палаток смотрели на Корзуна с улыбкой и вертели пальцем у виска.
Холодея от ужаса, ступают по темным подземным коридорам Валя и ее друзья. Несколько дней назад девочка подзадорила одноклассника Володьку «на слабо» переночевать в этом подземелье, где, по слухам, поселился призрак, – и с тех пор о Володьке ни слуху ни духу. Неужели осталось лишь горько раскаиваться? Или все-таки Володьку еще можно спасти? Но как? Ведь все знают, что из этого ужасного подвала еще никто и никогда не возвращался… Ребята продолжают свой опасный поход. И вот перед ними возникает...
Внутрь Комплекса мы все таки попали. Подошли к аварийному выходу, еще раз осмотрели замок, но теперь в бетонную стену около шлюза был вбит ржавый кривой костыль, на котором висел ключ. Кондовый ключ, здоровенный, с фигурной бородкой и непременным золингеновским штампом. Крепостные ворота таким открывать.
И по знакомой дороге до лифта, вниз, далее по тоннелю, к берлоге Навигатора. Родные подземелья теперь выглядели непривычно. По стенам коридоров развешаны легкомысленные картинки со всякими зайчиками, белочками и прочими винни пухами, на полу валяется конфетти и ленты серпантина, в углу, под силовым щитом, обнаружилось блюдо с надкусанными пирожными и разбитая бутылка из под шампанского «Мадам Клико». Праздновали, гады. Интересно, что именно праздновали? Я не сомневался, что мерзкие твари отмечали изгнание из Комплекса его настоящих хозяев, то есть меня и Дастина. Один раз видели, как в боковом коридоре промелькнул мультяшечный Тигра, шествующий под ручку с Кроликом и впаривающий ушастой нечисти, что морковка в этом году уродилась на славу. На трубах теплокоммуникаций висели сонные летучие мыши и пластиковые скелетики.
Притаившись в стенной нише, мы переждали явление очередного стада Пятачков, только на этот раз поросята отнюдь не веселились, а бежали от опасности, визжа и завывая: Пятачков гнал по коридору огромный, трехметрового роста металлический монстр с четырьмя руками, пылающими холодным огнем алыми глазками и богомерзкой мордой. Туловище тварюги покрывали торчащие во все стороны острейшие шипы и лезвия. Урод несся за поросячьим табуном с завидной целеустремленностью, время от времени ловил отстающих и небрежно насаживал плюшевые тельца на шипы. Наколотые Пятачки обречено хныкали.
— Я знаю, кто это, — просветил я Дастина. — Это…
— Шрайк, лапушка, не трогай их! — вдогонку за поросятами и чудовищем вихрем пролетела девчонка лет двенадцати тринадцати. — Шрайк, не отвлекайся на всякие глупости!..
— То, что впереди — это Шрайк, — дополнил за меня образованный Дастин. — За ним — Энея. Дэн Симмонс, «Гиперион». Интересно, что они здесь делают?
И далее в том же духе. Комплекс, видимо, решили использовать как огромную съемочную площадку или развлекательный парк для любителей кинематографа. Интерактивная выставка к трехсотлетию кино, если угодно. Я даже взял автограф у Чарли Чаплина, мирно прогуливавшегося возле склада компьютерной техники. Он вынул из кармана перьевую ручку и расписался у меня на ладони. Ушел, постукивая тросточкой.
Навигатор сидел в осаде. Естественно, он запер шлюз АЭС, стараясь никого не впускать в операторский зал, но, войдя внутрь, мы спугнули изучавшего терминал Индиану Джонса, который приподнял шляпу в приветственном жесте, притушил сигарету о монитор внешнего слежения и, не говоря ни слова, просто растворился в воздухе.
«Роман с Хаосом» начинается как классическая научная фантастика — со сверхмощных компьютеров и космических станций на другом конце Вселенной. Однако вскоре череда невероятных событий переносит героев, а с ними и читателя, в удивительный мир наизнанку, где с эльфами соседствуют тамплиеры, а с вампирами — наемники Тридцатилетней войны.
В пародийно-юмористической форме в романе осмеиваются привычные литературные штампы и сюжетные ходы — и все это на фоне самых захватывающих приключений.
— Орел…
— Черт побери, да сколько можно? Который раз?
— Пятьсот восемнадцатый. Теперь ты кидай.
— Орел. Почему? Слушай, может просто монета с двумя орлами?
— Список возможных объяснений. Первое: я сам хочу этого. На дне моего подсознания я играю в орлянку против самого себя, используя монеты без решки во искупление своего невспоминаемого прошлого. Второе: время остановилось намертво и поэтому выпавший в тот миг орел повторяется в полутысячный раз. Третье: божественное вмешательство. Четвертое: эффектное подтверждение принципа, согласно которому каждая отдельная монета, подброшенная в отдельности, с той же вероятностью упадет как орлом, так и решкой. Поэтому нет оснований удивляться в каждую отдельную единицу времени, когда это происходит. Дай мне попробовать. Орел…
— Предлагаю еще версию. Та сторона монеты, где решка, искусственно утяжелена, поэтому она всегда падает орлом вверх.
— А что, мысль… Кидай! Орел?
— Орел. Пятьсот двадцать один. Теперь снова ты.
— Пятьсот двадцать два орла. Я сейчас свихнусь. Может, этот мир устроен так, что монеты в нем падают исключительно орлами вверх? В таком случае бутерброды здесь тоже должны падать маслом вверх, а не наоборот. Будем проверять?
— Обед только через два часа, где мы возьмем бутерброды?
— Можно попросить у Офелии. Скажем, что для опыта.
— Она нас не любит. Считает, будто мы дурно влияем на принца.
— А мы на него действительно дурно влияем?
— Кстати, опять орел. Пятьсот двадцати три. Офелия, между прочим, вообще никого не любит, кроме себя. Так что бутербродов она нам не даст. Пятьсот двадцать четыре…
— Отдай, кидать не умеешь. Да что же за беда такая? Орел!
— Разговор какой то дурацкий…
— По моему, в последнее время мы только и занимаемся тем, что ведем дурацкие разговоры. Пятьсот двадцать пять. Орел.
— Догоним результат до пятьсот пятидесяти пяти и пойдем в трактир. Жрать охота. Что, опять орел?
— Пятьсот двадцать шесть. Не делай из еды культа. Пятьсот двадцать семь. Так чем бы нам заняться? Опять идти подслушивать?
— С чего ты взял, что подслушивание — наша основная задача? Вдруг мы оказались здесь совсем по другому поводу? Пятьсот двадцать восемь? Или девять? Я, кажется, сбился.
— Уже пятьсот тридцать. Что нам еще тут делать? Фактически, мы никто и звать нас никак. Двое недоучившихся студентишек из благородных семей на посылках у короля… Клавдий — сволочь! Это он всучил мне эту проклятую монету! Ничего себе, жалование! Никогда бы не подумал, что одна единственная монетка, полученная за труды на королевской службе, может стать причиной помешательства. Пятьсот тридцать три. Хватит. Надоело! Давай лучше подарим ее принцу. Чтобы сходить с ума не в одиночку. Орел.
«Роман с Хаосом» начинается как классическая научная фантастика — со сверхмощных компьютеров и космических станций на другом конце Вселенной. Однако вскоре череда невероятных событий переносит героев, а с ними и читателя, в удивительный мир наизнанку, где с эльфами соседствуют тамплиеры, а с вампирами — наемники Тридцатилетней войны.
В пародийно-юмористической форме в романе осмеиваются привычные литературные штампы и сюжетные ходы — и все это на фоне самых захватывающих приключений.
После того, как закончился погребальный ритуал нашей древней религии, в которую мы больше не веруем, и его гроб, совсем скрытый под венками, медленно двинулся и исчез за воротами печи крематория, унося с собой такую огромную часть моей юности, я увидел, что второй мой друг рыдает, и сам еле удержался от слез при мысли, что такая мужественная, отданная служению идее, исполненная трудов жизнь закончилась как будто столь бесславно и ненужно. Священник читал длинные поучения богословского писателя по имени Павел, полные путаных доказательств по аналогии и неубедительных утверждений. А я жалел, что мы вынуждены слушать мысли этого хитроумного писателя древности, вместо того чтобы услышать речь о глубоком благородстве нашего друга, о его замечательной и неутомимой работе, о его презрении ко всякой корысти.
Группа людей внезапно транспортируется в утопический альтернативный мир, где они в конечном счете вызывают у тамошних обитателей большую неприятность, и те задумываются над дилеммой – либо убить визитеров, либо отправить их назад, в привычный земной мир.
Экономический хаос мира, подобного вашему, означает необходимость бесконечного и тяжкого труда – причем труда настолько неприятного, что всякий не совсем бесхарактерный человек старается, насколько возможно, избавиться от него и требует для себя исключения, ссылаясь на благородство происхождения, заслуги или богатство. Люди вашего мира, несомненно, легко внушают себе, что они имеют полное право на подобную привилегию, – это внушили себе и вы. Вы живете в классовом мире. Вашему плохо тренированному уму не пришлось самому отыскивать оправдания вашему привилегированному положению: класс, в котором вы родились, давно приготовил их для вас. И поэтому вы без малейших угрызений совести забираете себе все самое лучшее и пускаетесь во всевозможные рискованные авантюры, в основном за счет чужих жизней, причем ваше сознание, сформированное окружающей его средой, упорно отказывается допустить даже мысль о возможности обеспеченного и упорядоченного и в то же время деятельного и счастливого человеческого общества. Вы всю свою жизнь боролись против такой идеи, словно видели в ней своего личного врага. Она и была вашим личным врагом: она безоговорочно осуждает ваш образ жизни, она лишает ваши авантюры какого-либо оправдания. И теперь, своими глазами увидев прекрасную жизнь, сотворенную сознательно и последовательно, вы по-прежнему сопротивляетесь; вы сопротивляетесь, чтобы не впасть в отчаяние.
Группа людей внезапно транспортируется в утопический альтернативный мир, где они в конечном счете вызывают у тамошних обитателей большую неприятность, и те задумываются над дилеммой – либо убить визитеров, либо отправить их назад, в привычный земной мир.
Наше воспитание и образование — вот наше правительство.
Группа людей внезапно транспортируется в утопический альтернативный мир, где они в конечном счете вызывают у тамошних обитателей большую неприятность, и те задумываются над дилеммой – либо убить визитеров, либо отправить их назад, в привычный земной мир.
Мистер Берли принадлежал к тем странным людям, которые как будто все понимают, но ничего не чувствуют. Он производил на мистера Барнстейпла впечатление интеллектуальной безответственности. А это, пожалуй, еще хуже, чем быть таким антиинтеллектуальным авантюристом, как Ханкер или Барралонг?
Группа людей внезапно транспортируется в утопический альтернативный мир, где они в конечном счете вызывают у тамошних обитателей большую неприятность, и те задумываются над дилеммой – либо убить визитеров, либо отправить их назад, в привычный земной мир.
Там, где есть ложь, не может быть свободы.
Группа людей внезапно транспортируется в утопический альтернативный мир, где они в конечном счете вызывают у тамошних обитателей большую неприятность, и те задумываются над дилеммой – либо убить визитеров, либо отправить их назад, в привычный земной мир.
В вашем счастливом мире – и в этом я вижу венец всех его совершенств и счастья – не существует Толпы. Старый мир, к которому принадлежу я, был и, увы, еще остается миром Толпы, миром отвратительных скоплений, безликих, зараженных бесчисленными болезнями индивидов… Вы никогда не видели Толпы, Кристалл, и за всю свою счастливую жизнь не увидите. Вы никогда не видели, как Толпа устремляется на футбольный матч, на скачки, бой быков, на публичную казнь или подобные зрелища, услаждающие ее. Вы не наблюдали, как Толпа теснится и задыхается в какой-нибудь узкой загородке и улюлюкает и ревет, словно в припадке безумия. Вы не видели, как Толпа медленно течет по улицам, чтобы поглазеть на короля, криками требовать войны или – с таким же шумом – мира. Наконец, вам не довелось видеть Толпу, охваченную паникой, мгновенно превратившуюся в Чернь, начинающую все крушить и искать жертв. Зрелища, устраиваемые для Толпы, ушли в прошлое на вашей планете – все, что сводит с ума Толпу: скачки, спорт, военные смотры, коронации, торжественные похороны и подобные зрелища. Только ваши маленькие театры… Счастливый Кристалл! Вы ведь никогда не видели Толпы!
– Но ведь я видел Толпы! – возразил Кристалл.
– Где?
– Я видел синематографические картины, где были Толпы, снятые более трех тысяч лет назад, их показывают в наших исторических музеях. Я видел, как Толпа расходится после скачек – ее фотографировали с аэроплана; и Толпы, бушующие на площади, – их разгоняла полиция. Тысячи и тысячи сбившихся вместе людей. Но то, что вы сказали, верно. У нас нет больше Толп и стадного инстинкта Толпы.
Группа людей внезапно транспортируется в утопический альтернативный мир, где они в конечном счете вызывают у тамошних обитателей большую неприятность, и те задумываются над дилеммой – либо убить визитеров, либо отправить их назад, в привычный земной мир.
Это было в его характере – откладывать намеченное действие на следующий день. Вся его жизнь почти с самого начала состояла из таких отложенных действий.
Группа людей внезапно транспортируется в утопический альтернативный мир, где они в конечном счете вызывают у тамошних обитателей большую неприятность, и те задумываются над дилеммой – либо убить визитеров, либо отправить их назад, в привычный земной мир.
Нет слепоты хуже слепоты тех, кто не хочет видеть.
Группа людей внезапно транспортируется в утопический альтернативный мир, где они в конечном счете вызывают у тамошних обитателей большую неприятность, и те задумываются над дилеммой – либо убить визитеров, либо отправить их назад, в привычный земной мир.
Все основные начала, которыми руководствуются земные людские сообщества, – это все еще в значительной мере ложь. Тут и лживые теории о неизбежности различий между нациями и странами, и лицемерное распределение функций и власти при монархии, и всякие ложные научные теории, религиозные и моральные догмы и прочий обман. И человеку приходится жить среди всего этого, быть частицей всего этого! Его изо дня в день ограничивают, сковывают, мучают, убивают все эти бессмысленные фикции…
Ложь – высшее преступление! Как это просто! Как это верно и необходимо! В этой мысли – основное отличие научно организованного всемирного государства от всех ему предшествовавших.
Группа людей внезапно транспортируется в утопический альтернативный мир, где они в конечном счете вызывают у тамошних обитателей большую неприятность, и те задумываются над дилеммой – либо убить визитеров, либо отправить их назад, в привычный земной мир.