– Так м-мило с твоей стороны помочь нам, Герми, – сказала Люси. Они вместе шли к фермерской кухне, где должна была состояться планерка. Девочка с удивлением заметила, что ее чуть занудная подруга взяла с собой даже не один – три блокнота и целую кучу ручек. – В общем, слушай, это, к-конечно, ничего такого, п-просто чтобы ты знала: парень, который мне нравится…
– Ага! А я еще волновалась, что с ним случилось, – встряла Гермиона. Повернулась, чтобы не отводить от Люси взгляда, оступилась и чуть не упала. – Подожди-ка… Он тут работает?
– Ну-у… да, помогает, как и мы… да ты с ним сегодня наверняка познакомишься.
Гермиона просияла.
– Это так волнительно! Даже волнительней, чем… чем… чем когда Кубок Огня выплюнул имя Гарри!
– Люси! Подожди меня! – попросила Гермиона, торопясь следом. Люси разочарованно заметила, что и Сэм теперь к ним присоединился – помочь справиться с ламами.
– Как хорошо, что ты тут! – тревожась, произнесла Гермиона. – Вот этой ламе, кажется, на нас плевать!
ЭББИ
(выхватывает коробки с пиццей у Чарли из рук)
Отдай это мне! И пошел вон из нашего влога!ЧАРЛИ
Как скажешь, маленький мопсик. Апорт!ЧАРЛИ, насвистывая, носится по комнате, ЭББИ его преследует. Когда она наконец догоняет ЧАРЛИ, тот хватает ее за хвостик комбинезона.ЭББИ
(смеется)
Отпусти!ЛЮСИ
(закатывает глаза)
Как дети малые!
– Упс. Прости, неловко получилось, – извинилась Люси. – Думала, она хочет с тобой познакомиться. Просто…
– Кролики симпатичнее меня? Я понял, не парься. Уже слышал такие заявы и, думаю, еще не раз услышу. Конечно, у них же такие милые сопящие носики и пушистые хвостики, куда мне до них!
– Сорри, я чуток опоздала, ребят. Люси, нормально будет, если я попрошу тебя вычистить контактный зоопарк? Да, работка не из самых приятных, знаю, но у тебя здорово получается тусить с пушистыми и симпатичными.
История - это неизбежность на марше, она никогда не останавливается. Никогда.
Мертвые мертвы, и мертвым совершенно все равно, воздадут им почести или нет. Зато для нас, для живых, это кое-что значит. Память абсолютно бесполезна для тех, кого она чтит, она служит тому, чья она. С её помощью я упорядочиваю свою жизнь, ею я утешаюсь.
В любом случае речь Черчилля, произнесенная им в палате общин 5 октября, отличалась куда большей прозорливостью и, как всегда, большим величием.
«Мы потерпели полное и сокрушительное поражение… (Здесь Черчиллю пришлось надолго прерваться — пока утихнут свист и крики протестующих парламентариев.) Мы находимся в центре грандиозной катастрофы. Путь вниз по Дунаю… дорога к Черному морю открыты… Все государства Центральной Европы и бассейна Дуная одно за другим будут попадать в орбиту широкой системы нацистской политики… которая диктуется из Берлина… И не надо думать, что этим все кончится. Это только начало…»[85]
Некоторое время спустя Черчилль обобщает все сказанное им в те дни в своем бессмертном хиазме[86]: «У вас был выбор между войной и бесчестьем. Вы выбрали бесчестье, теперь вы получите войну».
И думаю при этом, как обычно, об Оскаре Уайльде, в таких случаях я всегда вспоминаю одну и ту же связанную с ним историю.
"... Все утро просидел над версткой одного из моих стихотворений, - сказал он Шерарду, - и убрал одну запятую". - "А после полудня?" - "После полудня? Вставил ее обратно".
Именно судетскому кризису мы обязаны появлением первых неопровержимых доказательств безумия Гитлера. В то время любое упоминание Бекеша и чехов приводило фюрера в такое бешенство, что он мог полностью потерять самоконтроль. Сохранились свидетельства людей, видевших, как у него выступала пена у рта, как он катался по полу и кусал ковер. Из-за подобных припадков он довольно быстро заполучил в кругах, еще враждебных нацизму, прозвище Ковроед (Teppichfresser)
В сказках и легендах старой Праги, Праги алхимиков, говорится, что Голем вернется, когда городу будет грозить опасность. Голем не вернулся защитить чехов и евреев. Железный человек, остановленный вековым проклятием, не пошевелился ни тогда, когда оккупанты создали Терезинский концлагерь, ни тогда, когда они убивали людей, ни тогда, когда грабили, притесняли, пытали, изгоняли с родной земли, расстреливали, пускали отраву в газовые камеры, уничтожали всеми способами, какие только могли изобрести.
В 1946 году, на Нюрнбергском процессе, представитель Чехословакии спросит начальника штаба Верховного командования вермахта Кейтеля[90]: «А напал бы рейх на Чехословакию, если бы могущественные западные державы в тридцать восьмом поддержали Прагу?» И Кейтель ответит: «Конечно же, нет. Мы были тогда недостаточно сильны в военном отношении».
Гитлеру и впрямь есть из-за чего бесноваться. Франция и Англия распахнули перед ним дверь, от которой у него не было ключа, и, проявляя подобную услужливость, совершенно очевидно, побуждали его к действиям.
Мне интересно, откуда Джонатан Литтелл знает, что у алкоголика Блобеля, начальника зондеркоманды 4а айнзатцгруппы С на Украине был на самом деле «опель»?.. Если у Блобеля действительно был «опель», мне остается лишь преклонить голову перед исследовательскими талантами Литтелла. Но если это блеф, то это весьма ослабляет книгу. Да, и никак иначе! Известно, что «опели» в большом количестве поставлялись нацистам, и вполне похоже на правду, что у Блобеля была машина такой марки, либо он на ней ездил. Но правдоподобное не значит достоверное. Или я не прав? Когда я говорю об этом, меня считают за психа. Люди вообще не видят проблемы
История - История с прописной буквы - единственное, что подходит под определение истинной неизбежности: ее можно сколько угодно перечитывать и трактовать, но ее не перепишешь.
Перед тем как получить пулю в затылок, стоя на коленях перед рвом, капитан и вратарь киевлян Николай Трусевич успевает крикнуть: "Советский спорт никогда не умрёт!"
Элли вдруг вспомнила слова Гёте: "Архитектура - это застывшая музыка".
Наверно, в этом заключается одна из уготованных человеку трагедий: наша судьба - с годами превращаться в тех, кого мы больше всего презирали в молодости.
Чехов говорил, что перепробовал все жанры, кроме доносов.
Слова не в силах запятнать музыку. Музыка выше слов - в этом ее цель и величие.
Если верить Ахматовой, при Хрущеве настали "вегетарианские времена". Возможно; хотя для убийства не обязательно прибегать к традиционным способам мясоедских времен - достаточно забить человеку глотку овощами.
На будущее мы возлагаем слишком уж большие надежды, все ждем, что оно поспорит с настоящим.
Рабство идейное столь же ненавистно, как рабство физическое.
Тело остается нервным, как прежде, если не хуже. А дух ныне уже не мечется, но осторожно ковыляет от одной тревоги к другой.
В какой точке пессимизм становится отчаянием?
Одно из множества житейских разочарований заключается в том, что жизнь - это не роман и не новелла Мопассана. Скорее, это сатирическая повесть Гоголя.