Церковь всегда снится к освобождению.
Цыганские законы таковы – если случается беда, то вину на себя берет женщина. Мужчины же с воли обеспечивают ее, всеми правдами и неправдами пытаются смягчить приговор, но в тюрьму никогда не сядут.
Я жалела, что меня назвали не Маргаритой. Тогда бы оставался крохотный шанс, что Воланд когда-нибудь выберет меня.
Администратор Элина вкратце пояснила мне суть труда web-модели. Из ее слов я поняла, что надо приходить в студию, садиться на диван, зазывно улыбаться в web-камеру и писать всякую чушь на английском в чате. Если клиент заказывает «Приват» – разговор тет-а-тет, – начинает капать бабло. 50 % – студии, 50 % – мне.Я подумала, что это простая работа, и согласилась.Каково же было мое удивление, когда первым же рабочим утром мне вручили огромный резиновый хер! Элина пояснила, что гости сайта будут спрашивать, есть ли у меня игрушки, а я им буду хер этот демонстрировать. Засовывать в себя хер не надо.
Это меня позабавило, я взяла хер и пошла на диван – убивать время.Меня восхищал абсурд новой работы. Я сижу на диване с резиновым хером под боком в заснеженном Питере, а кто-то в солнечной Калифорнии платит бабки, чтобы на это посмотреть… Мне виделась в этом грозная философия нашего парадоксального мира.
Истории, которые никому не рассказываешь, начинаются со слов: «Если бы…» За основу берется любое событие, потом вспыхивает: «А надо было…»
Правду говорят, что если есть филиалы ада на земле, так это «Почта России» и Сбербанк.
...все равно, где бы ты ни находилась, я всегда буду за тобой, за тебя и в тебе.
Мы оба, как выяснилось, читали «Историю О», а это сближает.
Осуждать крайне легко. Судей и ниспровергателей экая прорва, а созидателей – единицы.
Темно–коричневый сюртук, ослепительная рубашка из голландского полотна и галстук из фуляра кровавого цвета – все это сверкало и переливалось, подчеркивая страсть вчерашнего неродовитого москвича казаться чистопородным петербуржцем.
Неужто и впрямь человеческий организм рассчитан на точное количество страданий и порывов, а что сверх того – уже свыше сил?
Бог наделяет нас несхожими страстями и слабостями, чтобы мы не походили один на другого, иначе для чего такое множество одинаковых животных. И он учит нас восхищаться разнообразием, учрежденным им в мире. Но мы плохие ученики и нерадивые дети: все отличное от нас самих раздражает и возбуждает нас, и когда мы получаем сомнительное право искоренять лишнее (в чем мы уверены), тогда нам бывает не до великодушия.
Представляю себе, как бы я стал топить, к примеру, ну хотя бы Катеньку Лапшину! Да она сама меня утопила бы при
ее росте, бюсте и темпераменте.
в нашей глуши при его одиночестве и беспомощности можно было влюбиться даже в осину
По одежке встречают, а по уму выпроваживают.
деньги – такой предмет, который всегда торопится не к тем, кому он необходим крайне.
Что сделать, чтобы он не начал мною тяготиться? Я что, должна быть всегда весела? Умна? Словоохотлива? Грустна? Молчалива? Загадочна? Бесхитростна? Обворожительна? Сварлива?…
"Завтра" - какое ехидное понятие. Как много надежд рождает оно для рода людского, ничем в результате не одаривая. Воистину прав был Вольтер, с горечью утверждая, что мы не живем, а только надеемся, что будем жить. Зачем? Зачем? Пустота этого слова заманчива. Оно, как порожняя винная бочка, гудит, надрывается, многозначительно ухает, покуда не развалится и не обнажит давно истлевшие доски. Зачем? Зачем? Уж если доверять, то лишь нынешнему дню, лишь этому мгновению, а не призрачным фантазиям, чтобы потом не плакать горько, чтобы не раскаиваться... Неужели прошлое ничему нас не учит?
Лучшие времена – это те времена, которые могут наступить, но почему–то никогда не наступают.
Умение видеть далеко не всегда приносит счастье.
Если бы было две жизни, можно было бы одну посвятить напрасным сожалениям и скорби. Да она одна.
Вдова была еще в самом соку, так что ее покойный генерал, видимо, не без сожалений расставался с жизнью.
Не кажется ли вам, что ее деятельность направлена не на то, чтобы превратить свою дочь в капельку бриллианта, придав ей тем самым истинную ценность, а на то, чтобы, поименовав ее бриллиантом, вставить в собственную корону?
Радость, едва мы ею наполнились, тотчас становится привычной и улетучивается из нашего сознания, и потому воспоминание о длительной свободе радует нас недолго, а воспоминание о минутном рабстве угнетает до самого конца.
велика ли ценность языка, коли он обрывается по любому случаю?…