...Едут, стремятся в чужие края – мудрости искать. А глядишь, юный российский поросёнок, объездив театры да кофейни чужих краёв, возвращается отнюдь не умнее – сущею русскою свиньёй!..
Бес шёл сеять на болото всякие плевелы и дрянь, – сказал он, не оглядываясь, – да и просыпал нечаянно это зелье – фуфарку; ну, из него и родился весь немецкий синклит: сам старый лукавец Фриц, его генералы Гильзен и Циттен, а с ними и наши доморослые колбасники – Бироны, Тауберты, Винцгеймы и вся братия... И их ещё не ругать? Вздор! – обернулся и махнул кулаком академик. – Я их ругаю за нелюбовь к кормящей их России, позорно, в глаза, самою сугубою и их же пакостною немецкою бранью... Не выносит их бунтующая против такой напасти и такого бесстыдства душа.
На резвом коне свататься не пытайся; а жена, брат, не гусли, поиграв, на сук не повесишь…
Кто много рассуждает – тот худо любит, а кто горячо любит – тот мало рассуждает…
— Может, надо им на помощь прийти? — не выдержала Аниль минут через десять ожидания.
— Кому? — со смешком уточнил Тавер. — Если только несчастным зельеварам. Ладно, Гран, он добрый. Но Дарла…
— Дарла тоже добрая, — возразила я.
— Ага. Когда лопаты под рукой нет и до кладбища далеко топать. Она вообще эту неделю на корабле какая-то странная была, косилась на нас как-то подозрительно… Скажи же, Аниль?
— Ну да, — задумчиво кивнула целительница, — было немного.
Тут как раз двери отворились, являя хмурого Грана и довольную Дарлу.
— Ну что, выжившие есть? — опасливо спросил Тавер.
— Увы, да, — вздохнула некромантка.
— Нехорошо это, — тихо произнесла целительница, опустив глаза, словно ей было стыдно за то, что она не соглашается со своим любимым. — Правда ведь всё равно рано или поздно всплывёт, это без сомнений. Но чем больше накопится лжи, тем сложнее будет из неё выбраться. Это как болото, понимаете. Чем глубже застрянешь, тем грязнее вылезешь на берег. Если вообще вылезешь.
Как сообщается в Интернете, в одном из публичных домов южного Китая девушки работают с особенной самоотдачей. Клиенты говорят о «высочайшем национальном и мировом уровне обслуживания». В чем секрет? Оказывается, на предприятии созданы партийная и комсомольская организации, активно используется опыт передовиков производства.
Сейчас в Китае в год издается более двухсот тысяч наименований. Раньше покупать было нечего. Теперь мы не знаем, что покупать.
Беременность в школе уже никого не удивляет. Некоторые девочки даже идут в больницу на аборт в школьной форме. Помню репортаж об одной из них. Когда врач сказал, что требуется подпись родственника, к нему бросились
четыре мальчика в форме той же школы, наперебой предлагая подписаться.
Когда Китай посещает с визитом глава иностранного государства, мы говорим: «Мухлевать приехал!» Когда наш руководитель едет за границу, мы говорим: «Мухлевать поехал».
Людям проще всего узнать друг друга через боль — ведь она начинается в сердце.
больному миру нужна революция, как больному организму нужно воспаление.
Если литература обладает волшебством, то оно заключается в том, что читатель в произведении другой эпохи, языка и культуры узнает себя.
Мы же сварили из рисовой шелухи и диких трав кушанье, называемое «вспоминаем горькое, думаем о сладком». Этим блюдом до революции питались бедные слои населения, и оно помогало вспомнить, как горько жилось раньше и как сладко теперь. В китайских ресторанах за границей его съедобную разновидность называют «роллами».
чем скучнее моя повседневная жизнь, тем богаче литературная.
В Китае говорят: пугливый боится наглого, наглый смелого, а смелый одурелого.
Что такое революция? У меня много ответов на этот вопрос. Революция — это когда не знаешь, что с тобой случится вечером: взлетишь или упадешь, станешь «боевым другом» или «классовым врагом».
Я верю, что детские впечатления определяют, как сложится жизнь человека. Дальше он лишь меняет на этой картине отдельные штрихи.
Несколько лет назад западная журналистка спросила меня: "Как же вы решились оставить хлебную профессию дантиста и стать бедным писателем?" Она не приняла во внимание, что при социализме мы ели из одного котла: зарплата у всех городских жителей была совершенно одинаковая. Разница между зубным врачом и писателем заключалась только в том, что врач был несчастным голодранцем, а писатель счастливым.
Слова председателя Мао сопровождали все наши действия. На подушках перед сном нас встречало изречение «Ни в коем случае не забывайте о классовой борьбе!» На простынях — «Сквозь бурю и волны смело идите вперед!»
у китайцев моего поколения уникальный опыт: за сорок лет мы, не покидая своей страны, оказались в другом
государстве.
Нам повезло: дедушка был лентяй и мот и каждый год распродавал по два-три му, а в 1949 году, перед самой революцией, продал всю землю, а вместе с ней и помещичье звание. Так он избежал расстрела, а мы — статуса сына и внуков помещика.
В двадцать два года я стал совмещать вырывание зубов с литературным творчеством. Зубы я рвал, чтобы было что жевать, а писал, чтобы однажды прекратить их рвать.
Мы не боялись драться, а боялись любить. В первом классе старшей ступени кто-то из нас написал на доске косыми иероглифами «любовь». Это слово мы тысячи раз произносили про себя и никогда — вслух. Все ученики параллельных классов приходили на него полюбоваться, изображая на лице презрение и маскируя свои чувства криками «Какое хулиганство!». Когда я увидел это слово — впервые в жизни, его давно уже вычеркнули из
китайского языка, — у меня застучало в висках.
. Мы, как в романе, из незнакомцев превратились в друзей, а потом вновь стали незнакомцами.