- Ну что, ну как?
- Что именно как?
- Тихомиров, прекрати невинность изображать! - Дарья забрала у мужа пиджак и торопливо пристроила его в шкаф. - Не первый десяток лет тебя знаю! Ты у него был. Что там и как?
- Вот что я тебе скажу, дорогая моя, - Дмитрий с наслаждением вытянул ноги, устраиваясь на диване. - Девицы наши обе твой талант унаследовали.
- Который из?
- После скромности?
- Ой, извините, я ваш кофе выпил.
- Ничего страшного. Кофе не коньяк, много не выпьешь.
- Ладно, я поняла. Начнем сбор анамнеза. Рост?
- Сто восемьдесят восемь.
- Ого, большой мальчик.
- Не маленький, - согласился Кир.
- Вес?
- Семьдесят четыре.
- Кирюша, у тебя дистрофия! Ты плохо питаешься!
- Перестань! - простонал он. - Страданиями на тему, что Кирюша плохо кушает и совсем худой, отравлено все мое детство!
И тут из темноты раздался голос, спросивший на чистом русском.
- Девушка, вы закончили?
Она даже не взвизгнула. Ни на что уже эмоций не осталось.
- Вы тут о... - Катя икнула, - ...дин?
- Нет, тут я, сын его Тор.
- Коль, а тебя зачем в Африку понесло?
- Швейцера обчитался.
- А он туда зачем подался?
- Я так и не понял, - после паузы растерянно улыбнулся Николай.
Она оказалась не из тех женщин, которых можно безнаказанно оскорблять и обманывать. Как беззаветно внезапно она полюбила его, так же внезапно и возненавидела. И потом она чувствовала, что он разом разбил ее душу. Как она теперь с ним встретится, как на него взглянет!?
Более того, она стала замечать многое, чего прежде совсем не замечала. Она начинала наблюдать, прислушиваться. Она сама еще не знала, что наблюдает и к чему прислушивается; но уже вся была настороже, вся в тревоге.
Ей было жаль прежнего уединения. Она боялась, что эти люди своим говором, своим присутствием разрушат блаженное очарование, в котором она так долго находилась.
И она была права, — очарование начинало разрушаться, туман мало-помалу рассеивался.
А между тем, несмотря на всю свою рассеянность, она не могла не заметить странность в обхождении с нею. Ее принимали с большим почетом, не знали, куда усадить, чем угостить, но в то же время с нею всем было как-то особенно неловко. Она подметила несколько странных, непонятных взглядов, расслышала несколько, шепотом произнесенных, фраз, очевидно, относившихся к ней и выражавших не то какой-то ужас, не то сожаление.
Чему ужасаться? Кого сожалеть? Что все это значит?
Проходило лето, наступала осень; но жизнь Ганнуси не изменялась: туман счастья все еще стоял вокруг нее. И сквозь этот тумане она многого не замечала. Не замечала она, что в их огромном доме как-то все не совсем по-людски.