Пелена вокруг! Мгла ядовитая! Ничего взаправду нет! Сплошной сон ленивого бегемота.
Процедуры погружения в прошлое длились часов семь, но набиралось не более пяти страниц, все потому, что Рита частенько вздымала костлявую ладонь и приказывала не записывать. В такие моменты она прощупывала зыбь заболоченных островков памяти, выискивала тропинку и строила твердый маршрут. Ее слова перемешивались, как и языки; Фома вычленил, помимо русского и английского, итальянский, японский и монгольский. На последнем она ругалась и горевала. Навигация в дырявом, изъеденном фантомами прошлом давалась Рите непросто и забирала много сил, и Фоме эти поиски всегда напоминали спиритические сеансы.
Покосившийся, но пристойный домик в один этаж на краю поселка, внутри горят стеариновые свечи. Ни собак, ни кошек в округе, только чье-то переломанное коромысло покоится в овраге, да печки кое-где чадят антрацитом.
Проехав очередную одолеваемую сонным параличом деревню, погоняв озлобленных собак и выменяв на спички краюху сала, экипаж набредает на кисло-зеленый пруд, подернутый тиной; на воде недвижимо покачивается одетый в гимнастерку и галифе мужской труп, руки его разбросаны, как у звезды, и лицо в дно смотрит, подставив неласковому солнцу затылок.
— Всегда мне это нравилось в тебе, бес, — она подковырнула ножом горячий хлеб из тостера, намазала его маслом — оно сразу начало таять — и уложила несколько кусков колбасы. — Подкупало, что не стыдишься быть идиотом. Завидная черта. Дурацкая в плане самопрезентации, конечно, но искренняя.
Как говорится, существовать — значит изменяться, изменяться — значит взрослеть, а взрослеть — значит бесконечно создавать себя
Крепкая челюсть его скрыта густой бородой, на которой пропахано шрамом, будто метеорит вздыбил лесную глушь, да так все и оставил. И на груди у человека красный шрам от удара молнии. Одет в поношенный кожаный жакет; макушка поблескивает лысиной. Он врывается в бордель
Рядом возникла старуха в мышастом пальто. Она шла гордо, держа в руке трость. На шее у нее был повязан оранжевый шарф, а бельма сообщали о слепоте. Она повернулась к Фоме и проговорила: «Кашель дурной. Лечить такой нужно ихором». И поплыла дальше.
Острова Сермяжные, где когда-то пыхтел стекольный завод, соединялись с материком узким дырявым мостиком. Фома прокрался по нему над рекой Выкшей и скатился по пологой горке к забору. Вышел, выпустил пса и осмотрелся.
Родители животину запрещали, и тогда они с пацанами смастерили шалаш на болоте и прикормили болтавшуюся в окрестностях дворнягу. Дворняга жила у них все лето, жрала сосиски, батон и макароны по-флотски. Пса кликали Вандам, и он отзывался. Возможно, у клокастого скитальца имелась тысяча имен и каждое он помнил и отвечал любому, кто эти имена изрекал.