Люди, живущие скучной жизнью, нуждаются в какой-то эмоциональной встряске, и такой эмоциональной встряской становятся для них фильмы ужасов. Когда обыватели смотрят фильмы о мертвецах, они каждый раз получают подтверждение тому, что все еще живы и что мир вокруг них стоит непоколебим.
Валерка пытался приподняться на кровати, глаза его блестели в сумраке палаты, он подбородком указывал в окно:
– Смотрите, смотрите, радуга какая!..
– Где, какая радуга в эту пору? – Плотников озабоченно посмотрел на Валерку: бредит, видно, бедняга.
– Сейчас было. Вон, вон, глядите! Опять…
В темнеющем небе, далеко над Волгой, мгновенно нависали, стремительно нагоняя друг друга, красные, оранжевые, огненные, не сразу гаснущие полосы.
– Какая же, милый мой, радуга это? То «катюши» наши, гвардейские минометы, с новой позиции бьют по фашистам, – сказал Плотников.
Раскаленные летучие дуги перегибались, та́я, с левого берега туда, где, прижавшись спиной к Волге, день и ночь геройски бился великий город, готовя скорую и неслыханную гибель всему несметному войску врага.
Не правда ли, странно, что во всех, а точнее, в большинстве фантастических фильмов и книг, если инопланетяне прилетают на Землю, то они непременно прилетают в Соединённые Штаты. И это не объясняется только тем, что в основном эти фильмы и книги создаются в Америке. А просто представить себе сложно, что инопланетяне прилетят куда то в другое место. Например, в Китай. Ну что в этом будет интересного?! Инопланетяне прилетели к инопланетянам. Никакого конфликта, никакого удивления друг от друга.
Раххаль сейчас был неудержим, ничто не могло его остановить. Ни войско, ни самум, ни землетрясение. Ни даже море. Ни даже смерть. Так по крайней мере он ощущал себя. Он сам был страшнее любого самума, землетрясения или смерти. Его снова назвали «любимый», и он рисковал опоздать.
Но больше всего меня тревожила мысль об одиночестве художника и тщетности его усилий. За свою жизнь я встретил только двух писателей, которых мог назвать художниками: Джона Каупера Повиса и Фрэнка Харриса. Первого я знал по лекциям, которые посещал, а со вторым познакомился, выступая в роли подручного портного, приносил ему одежду, помогал примерять брюки. Была ли моя вина в том, что я не сумел войти в этот круг? А собственно, как мог я познакомиться с другим писателем, художником или скульптором? Нахально вломиться в его студию, заявить, что я мечтаю писать, рисовать, лепить, танцевать? Где обитают представители богемы в нашем огромном городе? Говорят, в Гринич-Виллидж. Я жил там, ходил по улицам района в любое время суток, забредал в кафе и чайные, галереи и музеи, книжные магазины, дешевые ресторанчики, винные погребки и забегаловки. Да, я сиживал в тех же кабаках, что и Максуэлл Боденхейм, Садакичи Хартман, Гвидо Бруно, но никогда не встречал там фигур ранга Дос Пассоса, Шервуда Андерсона, Уолдо Фрэнка, Э.Э. Каммингса, Теодора Драйзера или Бен Гехта. Даже призрак О'Генри не витал там. Где они обитали? Некоторые были уже за границей, где вели счастливую жизнь изгнанников или диссидентов. Они не нуждались в обществе других литераторов, во всяком случае, таких новичков, как я. Но как было бы чудесно, если б в те дни, когда мне это было так нужно, я бы встретился и поговорил с Теодором Драйзером или Шервудом Андерсоном, которого боготворил! Несмотря на всю мою неопытность, нам, возможно, было бы что сказать друг другу. И тогда, быть может, я обрел бы веру в себя и начал писать или уехал за тридевять земель искать удачи в чужих странах.
— Каждый разумный человек знает, что жизнь прекрасна и что главная цель — быть счастливым, — задумчиво произнес отец, глядя на них. — Но счастливыми, в конце концов, становятся только дураки. Как это объяснить?
Зато дубы застыли гордыми крепостями лета. Их листва и не думала желтеть; ни один листочек, ни одна ветка не упали на землю. Если березки и осинки дрожат даже в это теплое безветрие, то дубы, словно нарочно, стоят не шелохнувшись, не издавая ни единого звука, будто они состоят не из тысяч листьев и веток, а высечены скульптором из единого куска зеленого мрамора. Лишь слышатся иногда отрывистые, резкие щелчки – падают желуди. Нет, не падают. Это дубы-завоеватели обстреливают землю, требуя новой жизни, зовут к себе своих будущих сыновей.
<...> старые древесные стволы были закрыты разросшимся орешником и походили на мохнатые лапы голубей.
Россию он неизменно представлял себе угрюмой, серой, будто залитой цементным раствором, равниной, а в действительности оказалось все наоборот.
По моей теории, сигареты на самом деле полезны. Защищают от страшной беды — пассивного курения.
Может, тут вот что, может, если бы в раю людей не было, так и самого рая не было бы, а если бы ты не ждал, что там встретишь людей, которых ты на земле знал, так никто бы туда и не стремился попасть.
— А что может быть нехорошего в трупе, Маргош? — иронично-серьезно поинтересовался Стужев. — Ты представляешь, сколько народу обрадуется сразу — хозяин ритуального агентства, изготовитель гробов, директор кладбища, жучки, червячки всякие, а ты говоришь «нехорошо».
...совершенно необязательно быть тонким психологом, чтобы прослыть им...
Лучше быть не самым богатым, но живым, чем мертвым, кому уже всё равно.
«Что у нас неладно? Мы активны, умны, самоуверенны — и все же не удовлетворены. Если бы только что-нибудь нас увлекло или разозлило! Мы отрицаем религию, традицию, собственность, жалость; а что мы ставим на их место?»
Каждый человек имеет право на свою небольшую порцию простого счастья, мне наконец перепала крошечка, но оно так непрочно, что может улетучиться от одного слова.
Ум стоит телесной силы.
Я прочитал почти все творения Уилбура Смита. Этот писатель забавен.
Желание - отец поступка.
Пока мы молоды, мы воображаем, что события и лица которым предстоит сыграть важную, чреватую последствиями роль в нашей жизни, будут происходить под звуки труб и барабанов; в зрелые же годы взгляд, брошенный назад, покажет нам, что все они прокрадывались тихонечко, через задние двери и остались почти незамеченными нами.
Огромные успехи, достигаемые разумом посредством математики, естественно, возбуждают...
– Той, в которую я влюблен, я ничего не приписываю. Я прекрасно отдаю себе отчет в том, что внешность у нее не фонтан и ума особенного нет, и вообще…– Ты или не влюблен, или дурак.
«Мы чувствуем себя настолько хорошо, насколько правильно мы питаемся.»
Иногда моя боль становится невыносимой, но даже понимая, что мы больше никогда не увидимся, я не хочу расставаться с тобой окончательно. Мне будет легко это осуществить, потому что любовь к другому человеку может приглушить воспоминания о тебе. Вот такой парадокс: я ужасно скучаю по тебе, но именно благодаря этой любви меня не страшит будущее. Ведь ты был в таком же положении, как я сейчас, и всё же смог полюбить меня. Это дает мне надежду, мой милый. Благодаря тебе я знаю, что смогу жить без тебя, как бы сильно я ни горевала. И ещё ты дал мне веру, что истинная любовь вечна.
Грех не случается, а совершается. В результате всего предыдущего, всей жизни твоей.