Люди изобрели идею страдания, дабы упиваться жалостью к себе.
Шестьсот лет назад человек был тем, для чего родился на свет. Сатана и Церковь, уполномоченные Богом, за него боролись. При исходе борьбы частично принимался во внимание его личный выбор. Но в ад ли, в рай он поступал посмертно, место его среди живых было застолблено. И это железно. Но декорации с тех пор сменились, люди только расхаживают по сцене, зато в результате мы имеем историю и все сваливаем на нее. Когда-то мы представляли собой интерес, тогда за наши души стоило побороться. А сейчас каждый сам ответствен за свое спасение и видит его в собственном величии. Оно, это величие, и есть тот утес, о который мы обдираем сердца. Великих умов, великих красавиц, великих любовников и преступников пруд пруди. От великой тоски и отчаянья Вертеров и Дон Жуанов мы пришли к великой властности Наполеонов. От них к убийцам, уничтожающим жертв по тому праву, что превосходят их величием; потом к тем, кто считает, что уполномочен вытягивать другого хлыстом; докатились до школьников и приказчиков, ревущих, как революционные львы; до подлецов, проходимцев, дебатирующих по ночным обжоркам, вообразив, что можно достигнуть величия в предательстве, хватая за горло тех, кто жил бы без них припеваючи; а от них прямиком к мечтам о великих своей красотой тенях, целующихся на моросящем экране. Из-за всего из-за этого мы ненавидим сверх меры, мы сверх меры терзаем себя и других. Мы боимся отстать от поезда, и этот страх нас сводит с ума. Этот страх в нас залег, как туча. У нас черно внутри. Только изредка грозой разражаются боль и тоска, и нас проливает дождем.
Мара потом долго объясняла своему взрослому «мальчику», что в два с половиной года ребенок, вообще, никого не любит, а как маленькое зеркальце отражает любовь окружающих.
Жизнь моя, я не отпущу тебя, покуда ты меня не благословишь, но после этого я перестану тебя удерживать.
— Вы верующий? — Ни в одного бога, осуждающего многих. — Таких, как вы? — Таких, как все.
У меня ни гроша, у тебя ни гроша. Давай прямо сейчас, не теряя ни минуты, поженимся.
Ну а пока до вечера оставалось ещё много времени, я налила ароматного кофе, кинула в него веточку корицы, надела любимые зимние носки с оленями и устроилась на подоконнике.
— Кажется, кто-то из героинь Александра Дюма говорил: «Я скучала — вот почему это началось. Он мне прискучил — вот почему это кончилось».
Почему нет оборотней-ослов? Или есть, но они скрываются? Тоже не очень понятно, зачем. Или… наверное, несолидно.
Там львы с тиграми да медведями, а ты осел.
Причем натуральный.
По жизни.
“Любовь есть исключительное предпочтение одного или одной перед всеми остальными”
У всех людей свои недостатки, с какими-то можно мириться, с какими-то нельзя. Но реальность не даёт нам слишком очаровываться. А в случае с господами кумирами реальность наступает поздно. Пока мы выросли, пока мы добрались до Москвы, пока мы кем-то в той Москве стали. Или не стали. Но до своего золотого идола дотронуться смогли. И когда с него посыпалась позолота, было поздно. За спиной лет десять сказки, в которой прошло твоё детство, а заодно и юность. И теперь ты должен признаться себе, что всё это время жил в придуманном мире? Верил в несуществующего героя? Сложно. Гораздо проще убедить себя, что позолота на месте. Впрочем, каждая из нас выбрала свой путь.
— Понятно, — вздохнула Хотон-хон. — Заказываем клетку для тигра, и чтобы прутья под током, и в ней держим счастливого отца на время всей процедуры.
Лучшим средством от алчущих соседей является не одно миролюбие, но и крепкие роты
...никакие программы новостей не могут сравниться по популярности с сериалами...
"Бывает горе – что косматая медведица. Навалится, рвет, терзает – света невзвидишь... А отвалит – и ничего, вроде можно дышать, жить, действовать. Как не было.
А бывает пустячок, оплошность. Мелочь, но за собой мелочь эта такое тянет, что не дай бог никому".
Друг мой, для Атоса это слишком много, для графа де Ла Фер, - слишком мало.
Если твоя судьба не вызывает у тебя смеха, значит, ты не понял шутки.
но в этом мире уже давно поняла, что прощать подлости нельзя. Никто этого не поймет и не оценит.
Нет недостижимых целей, есть высокий коэффициент лени, недостаток смекалки и запас отговорок. Ну и, конечно, нехватка автоматического оружия.
Он удалялся медленной разбитой походкой, подобно театральному привидению, возвращающемуся в свой склеп.
Как всегда, я должна понимать всех. Кто ж меня поймёт? Что за жизнь—то такая?
Когда большинство людей испытывает потребность в каком-то деле, слабые и те, которые сами себя расслабляют бесконечными рассуждениями, выдумывают религию, бездеятельную и проповедующую смирение перед насилием, перед волей божьей.
Мальчики взрослеют медленнее, умнеют тоже медленнее, причём ещё и не все.
Если ум слишком долго занят только одной целью, он станет закостеневшим и негибким, человек перестает многим интересоваться.
Если ты не пускаешь никого за выстроенную тобой стену в страхе, что туда может проникнуть враг, то и друзья тоже остаются за этой стеной.