Если дать человеку достаточно времени, он привыкает ко всему.
– Я. Хочу. Чтобы. Ты. Стала. Моей. Женой.
Я только головой замотала. В голове не укладывалось.
– Колин, я же оборотень. Нечисть лесная!
– Ты – моя любимая. И мне без тебя жить не хочется. А чем ты там по ночам занимаешься… лишь бы ты мне с посторонними зайцами не изменяла, – ответствовал этот невозможный, вредный, наглый…
Я кинулась на него и повалила на кровать.
– Ухо откушу!– Я. Хочу. Чтобы. Ты. Стала. Моей. Женой.
Я только головой замотала. В голове не укладывалось.
– Колин, я же оборотень. Нечисть лесная!
– Ты – моя любимая. И мне без тебя жить не хочется. А чем ты там по ночам занимаешься… лишь бы ты мне с посторонними зайцами не изменяла, – ответствовал этот невозможный, вредный, наглый…
Я кинулась на него и повалила на кровать.
– Ухо откушу!
Итальянские мужчины от рождения обладают уникальной способностью любой разговор превращать в заигрывание, даже если обсуждается штраф за парковку или бабушкино наследство. Тестостерон капает с их языка вне зависимости от того, что они собирались сказать изначально. Достаточно просто поставить перед ними существо в юбке. И чем приятнее существо и короче юбка, тем интенсивнее источаются феромоны.
У котов есть такое свойство: стоит им появиться в доме, как оказывается, что они были здесь всегда - даже если еще час назад никаких котов у вас не было.
Кончались ссоры у нас тем, что мы хохотали, пусть горько хохотали, но все же и конфузились, слегка стыдились — не нашей пылкости, а ее отсутствия. Мы ссорились, чтобы чувствовать, чтобы чувствовать себя настоящими, а не вымученными существами, какими были. Каким был я.
Могли ли мы, мог ли я вести себя иначе? Мог ли я жить иначе? Идиотские вопросы. Конечно мог, да ведь не жил, и нечего спрашивать глупости. Вообще — где они, эти образцы подлинности, по которым я обязан выравнивать свое крученое я?
От того случая, безо всякого чуда, а лишь в силу благостного свойства, спасительного для супругов, на голове у почтенного мужа стало появляться некое изящное и нежное украшение, которое со временем вырастает в рога, не причиняя носителю их ни малейшего беспокойства.
... Тот за прошедшее время слегка изменил внешность. Нет, голова так и замотана, будто у мумии, но зачем-то нацепил на нее темные очки, что смотрелось глупейше.
... <...> ...
— Для слепого ты неплохо стреляешь.
Март, небрежно закинув винтовку за плечо, достал из разгрузки банку пива, шумно откупорил, так же шумно выдул, отбросил в сторону опустевшую жестянку, поднял руку, стянул очки, за которыми скрывались прорези в повязке, при этом произнес:
— Если сильно надо, я уже кое-что могу рассмотреть. Тебя, придурка, вижу прекрасно.
Читер, уловив в прорезях блеск глаз, кивнул:
— Понятно. Как-то слишком быстро ты восстановился...
Сейчас там монголо-татарское иго, а если ты учил когда-нибудь историю России, в чем я уже начинаю сомневаться, то наверняка помнишь, что несколько лет тому назад на соревнованиях по фигурному катанию на Чудском озере с треском провалилась сборная Германии.
Красивый. Уверенный. Спокойный. Предупредительный. Умный. Проницательный. Идеал, в который очень сложно не влюбиться.
Когда долго работаешь с иллюзиями, начинаешь бояться всего идеального.
Кошки, когда им угрожает огонь, рано или поздно прыгают в воду.Большинство людей умирает только в последний момент; остальные начинают это делать загодя – лет за двадцать, а то и больше. Эти – самые несчастные.Он страдал общим пороком всех интеллектуалов – пустословием.Отказываться от любви еще трудней, чем от жизниЦеловаться – как почесываться: хочется во что бы то ни стало.Может быть, когда нужно выбраться из житейского переплета, человеку необходимей всего страх. Лично я с того дня отказался от всякого иного оружии и добродетелей. Без всяких просьб с моей стороны он набросал мне свежим дымящимся дерьмом портрет Граббиа.Вид у него был совершенно заурядный. А ведь не глупо было бы, если бы существовала какая-нибудь примета, чтобы отличать добрых от злых.Философствовать – значит всего лишь испытывать страх на свой лад и трусливо обольщать себя иллюзиями. Красота, она как алкоголь или комфорт: привыкая к ним, перестаешь их замечать.Душа у меня действительно была расстегнута, как ширинка. …но она горевала глубже, искренней, чем мы, европейцы: мы ведь привыкли высказывать больше, чем в действительности чувствуем. Американцы – наоборот. мы просто не смеем это осознать, допустить. Дело тут не в их гордости, ревности или боязни сцен, это просто подлинная сердечная боль, и надо честно признаться себе, что такое не свойственно нашей душе и мы сдерживаемся ради удовольствия, которое доставляет нам возможность сознавать себя несчастными. Хуже нет тирана, чем мозг.Раз уж надо кого-то любить, лучше любить детей: с ними хоть меньше риску, чем со взрослыми. По крайней мере можно извинить свою слабость надеждой на то, что они вырастут не такими шкурами, как мы.Мало кто после двадцати лет сохраняет эту непринужденную животную благожелательность. Мир – это ведь не то, чем вы его сначала считали, в этом вся штука. Вот морда и меняет выражение. Да еще как! Ведь вы же заблуждались. В два счета выяснилось, что вокруг одни сволочи. Это и написано на физиономии после двадцати. Очухались! Наша физиономия это и подтверждает. Я консультировал бесплатно, главным образом из любопытства. И зря. Люди мстят за сделанное им добро.Не верьте на слово людям, рассказывающим, как они несчастны. Спросите у них только, могут ли они спать. Да – значит, все в порядке. Этого достаточно.
Не всем быть Тицианами, не всем быть Дарвинами; с другой стороны, неизвестно еще, были б у вас Тицианы, были б у вас Дарвины, если б не было нас, обычных людей.
...если ты не веришь в чудовищ, разве ты можешь кого-то от них защитить?
Строительство того, что называется характером, — процесс столь же медленный и тяжелый, как возведение египетских пирамид; и сам он, как те ужасные сооружения, по большей части годится для того, чтобы разместить в нем своих потомков после того, как они тоже обратятся в прах. Тем не менее инстинкт пирамиды — это то, что создало мир, создало человека и сохранило его мимолетные радости, как выцветающие фрески на несокрушимых стенах…
Ни один медиум не станет работать у себя в гостиной. В транс такие женщины всегда впадают у себя в столовой.
Впрочем, кто добивается от дурака разумного ответа, тот сам дурак.
Усадьба, с ее серым небом, увядшими гирляндами и обнаженными далями, усыпанная мертвыми листьями, была похожа на театр после спектакля, сплошь усеянный смятыми программками.
Щедрости Аньрулла стало так много, что эта медовая сладость уже просто не вмещалась в треснувший горшок моего воображения. Чтобы меня не разорвало, я поблагодарил и отправился вершить дела темные, но ради благой светлой цели.
Он еще чувствовал тепло мгновение назад находившегося рядом, но стремительно исчезнувшего тела; еще лежало на земле свившееся клубком одеяло, и палатка трепетала от неистовства стремительного бегства. В ушах продолжали звучать непостижимые, странные крики, словно бы исторгнутые устами внезапно сошедшего с ума человека. Это чрезвычайное, дикое происшествие запечатлелось в мозгу Симпсона не только благодаря зрению и слуху: когда Дефаго с воплем взлетал в неведомую высь, юноша уловил очень странный — слабый, но острый и едкий — запах, распространившийся по всей палатке. Кажется, именно в ту минуту, когда въедливая вонь дошла через ноздри до самого горла, он окончательно пришел в себя, вскочил на ноги и, собрав все свое мужество, выбрался из палатки на воздух.
От критика требуется, чтобы он, без предвзятости, без заранее принятого решения, не поддаваясь влиянию той или иной школы и независимо от связей с какой бы то ни было группой художников, умел понимать, различать и объяснять все самые противоречивые стремления, самые противоположные темпераменты и признавать закономерность самых разнообразных художественных исканий.
Мне нечего было ему сказать. Нет, как ни странно, я его прекрасно понимала. Он поступил благородно, спас подружку. Только вот при чем тут я? Почему ее надо было спасать за мой счет? И за счет моей дочери? Теперь у мальчика Майкла есть папа, а у девочки Мари его нет. Это, по-вашему, справедливо?!
Думаю, ты переоцениваешь сознательность взрослых
Начни плакать об одном и станешь плакать обо всей жизни - весь кусок одной ниткой прошит
Хотела бы я, чтобы мы носили на голове утюги, которые не давали бы нам вырастать. Но бутоны станут розами, а котята - кошками; такая жалость!
Стоит совершить одну измену, и она проложит путь для тысячи других.
Иногда родство душ в семье гораздо важнее родства крови.