В его тело вложены очень сложные технологии. К сожалению, эти технологии утеряны тысячи лет назад. Его нельзя убить, не зная ключа. Но этого ключа не знает никто во вселенной. Даже он сам.
- У вас на Земле есть только химические наркотики, а у нас еще и электронные. С электронными почти невозможно бороться. Никак нельзя доказать, что кто-то этим балуется, если не поймать прямо в момент подключения. Всё начинается совершенно невинно, просто ты потребляешь информацию или слушаешь музыку, а потом неожиданно замечаешь, что это не совсем та информация и не та музыка, которая была тебе нужна. Но освободиться ты уже не можешь. С героином проще, с ним всё понятно. Ты или принял дозу, или не принял. У тебя есть выбор, разрушить себя или нет. А здесь ты незаметно сползаешь к разрушению. Есть множество разновидностей этой дряни, мгновенно создающей абсолютную зависимость. Достаточно секунды, чтобы сделать из тебя зомби. Химические наркотики по сравнению с этим — просто игры дебильных детишек в песочнице спецсанатория. Информационные наркотики уже погубили целые планеты.
Мы проиграли сражение, но время не останавливается на этом поражении.
– Многие в наши дни забывают об истоках, – с гневом и печалью проговорил он, – и это добром не кончится.
В каждой истории есть свои предатели.
Путешествия стали его второй натурой, а сама дорога была едва ли не важнее, чем места, которые он собирался посетить.
Из этих исканий, не знающих сиюминутной нужды, и может родиться интуитивное понимание того, как прекрасно жить.
– Те, кто пьет, знают, что истина находится на дне бутылки амароне, – сказал Петрус.
Кстати, я не единственная, кто плачет. Дилан рыдает. Как Вэл и Саванна. Клянусь, я замечаю, что даже Гидеон вытирает глаза. Каллум не скрывает своих слез. И все эти заявления про водостойкую тушь – дерьмо собачье. Каждая присутствующая здесь женщина теперь похожа на проклятого енота.
– Я ходил на исповедь, – бубнит младший брат в ладони.
– Что? – Я в замешательстве. – Зачем? Мы же не католики.
– Знаю, но думал, что это может помочь.
Сойер, должно быть, совсем дошел до ручки, раз отправился в часовню и сознался во всех своих грехах в надежде, что какое-то высшее существо вернет нам Себа. Я сажусь на корточки и кладу руку на спинку его кресла.
– Значит, ты пошел исповедаться, признался чуваку в бумажном воротничке, что любишь извращенный секс, и он сказал тебе, что именно поэтому Себ оказался на больничной койке?
У Истона Ройала такая темная и густая шевелюра, что ему самое место в рекламе краски для волос. А его глаза такие голубые, что, клянусь, я слышала шум прибоя, когда он моргал. Видимо, у него тоже потеря памяти, раз он вошел в мою палату и прижал мою руку к своим созданным для поцелуев губам.
Я не могу заставить ее память вернуться. Но мне нужно заставить ее вспомнить, какими были наши отношения до того, как вмешалась Фелисити, до того, как угрозы отца напугали ее, до того, как я, пьяная задница, все испортил.
Поверить не могу, что всерьез рассматривала тебя в качестве своего бойфренда. Ты любишь сквернословить и от тебя скверно пахнет. Бе-е-е.
Сверху шик, а внутри пшик. Трус!
К крови приблизилась мать, напилася и сына узнала.
Как попасть в сказку-дело известное. Достаточно нарисовать ключ волшебным мелом на любой двери. И все. Потом открой эту дверь, шагни...
Он поднял голову. Небо было такое голубое, и плыли в нем чистые, белые облака. И ветер бережно нес их на твоих невидимых ладонях. Пролетела птица и будто звякнула маленьким колокольчиком. Нет, ни за что он не скажет Каргору, где голубая искра.
Туман-вещь препротивная... Вроде дождя, да еще дразнится, на молоко похоже. Но раз молоко выпить можно, значит, и туман кто-нибудь выпьет, ну там трава, земля.
Летать на собственных крыльях-с удовольствием! Но летать в чужом кармане-это уж, согласитесь, чересчур!
"Всем, всем добрым волшебникам! Поскорее придите в наш город. Если нам никто не поможет, случится большое несчастье. Обойдите стороной королевский дворец и разыщите башню Ренгиста Беспамятного. Вам каждый покажет. Только не удивляйтесь, что дверь не скоро откроют. Пожалуйста, не уходите, подождите у дверей. Потому что тетушка Черепаха спускается по лестнице очень медленно. Неужели, неужели вы не придете?»
Если в колокольчик упадёт слеза, он научится звенеть.
"Так вот оно что! - вдруг догадалась я. - Наверное дело то в лице! Оно у меня какое-то неправильное! А те, у кого есть какие-то правильные лица, те всегда для всех остаются хорошими.Голубые колготки, жёлтое платье и красные туфли в сочетании с тщательно расчесанными волосами почти удовлетворили мои претензии на новую жизнь. Теперь оставалось самое главное: лицо! С ним надо было что-то делать!Я внимательно разглядела своё отражение в зеркале. Что не так? Ага! Бабушка всегда считала, что ее портят брови. И поэтому сердито выдергивала их маленькими щипчиками. Но я же очень похожа на Бабушку, значит, все мои проблемы тоже от них! Так сказать, по наследству достались. Значит, от бровей надо срочно избавиться, поскольку эти мохнатые рыжеватые щёточки над глазами определённо настраивали меня на хулиганский лад! Щипчики я удачно припасла ещё со вчерашнего вечера, тихонько свистнув их из косметички. Памятуя, как это делает Бабушка, я решительно пристроила их к брови, сжала и дернула что есть сил. От боли у меня потемнело в глазах, и, признаться, в тот момент я подумала, что новая жизнь требует от меня какого-то уж очень большого самоотречения! И тут я вспомнила! На подзеркальнике в ванной лежит Тетина бритва. И через минуту из маленького зеркальца на меня смотрело совершенно непривычное, но главное - совсем другое лицо!Несмотря на то что на улице я едва поспевала за Бабушкой и зуд по всему телу изводил меня своей невозможностью под шубой его почесать, у меня все же было время заметить - буквально все встреченные нами чужие люди улыбались. Я ликовала: им всем теперь было видно, что я действительно новенькая и такую же - абсолютно с чистого листа! - начинаю новую жизнь. Так я проходила без бровей неделю. Я умывалась, убирала постель, расчесывала волосы, ходила в платьях и заработала на пятке огромную мозоль. Люди пристально смотрели на меня везде: в автобусе, во дворе, на улице, показывали на меня друг другу, иногда перешептывались и улыбались тепло и ласково. И я всем улыбалась широко - ну просто от уха до уха. Как же это чертовски приятно - нравиться всем. Вот что значит "другое лицо"!
Зинаида Степановна, как активный член Новостного Агентства «ОБСДД» («одна баба сказала, другая додала») приносила свежие новости нашего дома, двора и микрорайона. Если бы не она – мы бы сроду не представляли, кто живет через подъезд, чья свадебная машина или похоронный катафалк остановился под окнами, к кому приехала «скорая помощь», кого забрала милиция или кто выиграл в лотерею. Наиболее бесценными в этом «потоке сознания» были «новости торговли», а именно – сведения о том, «где, чего, когда и по сколько штук в руки» дадут. В достоверности их можно было не сомневаться: в отличие от нас Зинаида Степановна была в хороших отношениях со страшной Ниной Ивановной с первого этажа, работавшей в гастрономе по соседству и потому всегда бывшей в курсе, когда какие талоны чем можно будет «отоварить».
Зинаида Степановна семенящей походкой опасливо приближалась к телевизору, нажимала кнопку и словно воробей на жердочке, скромно угнездившись на краешке стула, сложив свои неожиданно большие для такой маленькой женщины, сработанные руки на животе, терпеливо ждала, когда же медленно нагревающийся и подсвечивающийся агрегат покажет ей, как в тридевятых царствах, под растрепанными теплыми ветрами пальмами, на берегах безбрежных синих океанов, в умопомрачительных костюмах и интерьерах страдают и мучаются ее любимые Изауры, Марианны, Розы, Марии и Кассандры.
А еще у меня была гигантская «неваляшка» Надя – ее мне в неожиданном порыве душевной щедрости «презентовала» соседка с первого этажа Нина Ивановна. Изначально, конечно, огненно-оранжевая красавица была Машей. Но этот факт меня непонятным образом раздражал – не много ли Маш на одну нашу небольшую квартирку?
Правда, какое-то время это было удобно.
– Маша, – кричала, например, Бабушка из кухни. – Иди мыть руки!
Руки я мыть не любила и поэтому решала, что сейчас Бабушка зовет «неваляшку». Тем более, что с ней мы тоже долго были почти одного роста. И поэтому, когда минут через пятнадцать в комнату влетала разъяренная Бабушка и кричала: «Маша! Ну что я за тобой бегать должна? Сколько можно тебя звать?», я с самым невинным видом указывала на «неваляшку» и спокойно отвечала: «А она не хочет!».
Но скоро я заметила, что Бабушка от этого впадает в неконтролируемую ярость и руки мыть всё равно приходится. Так сама собой окончательно отпала необходимость в наличии в квартире двух Маш.
И «неваляшка» стала Надей. Но всё равно, за ее бесполезность и строптивость я ее недолюбливала. Дело в том, что ее практически невозможно было уложить спать, поскольку она была отчетливо сильнее меня. Я приходила к ней со своим одеялом и подушкой, стелила ей из тряпочек мягкую постельку, гладила по голове, ложилась рядом, показывая, что я тоже укладываюсь спать – ни в какую! Когда же я осторожно пыталась пригнуть ее к земле, она вырывалась и некоторое время покачавшись, неизменно выпрямлялась, словно солдат на посту, отчего всё время казалось, она меня нарочно дразнит. Через какое-то время наши с ней отношения стали напоминать скорее ожесточенную схватку, нежели невинные детские игры. Я бросалась на нее всем телом, давя к земле, а она, круглая, обтекаемая, сперва отбрасывала меня, а когда я стала постарше и потяжелее – каким-то непостижимым образом всё время издевательски выскальзывала, выворачивалась и, всё так же неизменно улыбаясь всем своим круглым ликом, снова покачивалась, словно «подначивала»: «Нет, ты не заставишь меня делать то, чего я не хочу!».
Но однажды мне всё же удалось ее победить! В одну из таких потасовок неваляшка… треснула. В образовавшуюся в ее широченной юбке треугольную прореху стал виден огромный тяжелый блин, на котором лежал… колокольчик. Колокольчик в моих руках, зазвонил тоненьким веселым голоском, а непонятный тяжелый блин этот я вытащила и… о чудо! Надя покачнулась и легла. Сама! Я постелила ей на подоконнике, заботливо укрыла ее цветной тряпочкой и… больше она меня никогда не интересовала.