Счастье - мгновение. И его не нужно бесконечно ждать, его просто нужно чувствовать.
...меньше трех часов ночью дрыхнуть нельзя - эту истину в меня намертво вдолбила одна моя знакомая медичка. Если в перспективе у тебя маячит меньшее количество часов для сна, то лучше уж вообще не ложиться - выспаться не выспишься, но вот разбитое физическое состояние и подавленное умственное ты себе обеспечишь (и это действительно так, проверено опытным путем). А после к этому добавится ещё повышенная раздражительность и редкостная вздорность. Лучше уж так, без сна. Правда, после двух часов дня тебя сносить будет нереально, но до двух часов еще дожить надо.
Когда бы все мы ценили не только золото, а еду, веселье и песни, этот мир был бы гораздо приятнее. Торин
В последующих аутфитах Валентина тоже смахивала на женщину с низкой социальной ответственностью, но очень-очень дорогую. Настолько дорогую, что ответственность уже не играла роли.
«В воспоминаниях до сих пор ярко всплывает день, который мы провели в одном из парков города. Закончилась школа, и родители отвели нас туда, чтобы переключиться на режим лета и каникул. Это было своеобразной традицией среди многих горожан. Люди здесь любят природу, находятся в каком‑то единении с ней. И когда территорию стали активно застраивать зданиями клубов, баров и ресторанов, многие были против и даже пытались остановить процесс. Но безуспешно».
Самые приятные удовольствия - те, которых не ждешь.
Что сделать, чтобы он не начал мною тяготиться? Я что, должна быть всегда весела? Умна? Словоохотлива? Грустна? Молчалива? Загадочна? Бесхитростна? Обворожительна? Сварлива?…
«Надо же, глупость какая: искушение Добром!».
К деньгам у меня отношение чрезвычайно простое: мне нравится, когда они есть. Потому что очень уж не люблю ради них хлопотать.
Любая система, что заставляет человека думать, будто ложь в письменном или устном виде- небольшой грех, пагубна. В последствии он с тем же безразличием не гнушается лгать, устно или письменно.
(Кошка) Ромка ринулся лизнуть меня в нос, но я прыгнула на тумбочку.
– Помойся сначала, ты очень грязный, – сказала я.
Ромка пристыженно оглядел свои лапы.
– Да, действительно, – пробормотал он, – я там… гулял…
– Мне это неинтересно, – отрезала я. – Кстати, готовься, у нас скоро будут котята.
И ушла спать. Устала я двое суток его на подоконнике караулить.
— Такой девушке… да на полосу препятствий… у меня за вас сердце кровью обливается…
— Екает? — уточнила я.
— Чего екает?
— Сердце. Когда кровью обливается. Екает?
— Ох, екает… так екает, спасу нет…
— А когда екает, то куда отдает? — Руку я высвободила и сама вывернулась. Не хватало мне с боярином обниматься. — Вправо аль влево?
— А что? — Лойко аж голову набок склонил. — Разница-то какая?
— Большая. Если в правый бок, то это и вправду сердце. К целителям тогда тебе, боярин, надобно, чтоб проверили, отчего оно у тебя кровью обливается да екает.
— А если в левый?
— Печенка. Значит, пьешь ты много. Иль ешь скоромное. Тебе ж с больною печенкой диету блюсть надобно, чтоб ни жирного, ни соленого, ни копченого…
Деревья стояли в нежно-зелёной дымке – поздновато, но всё же добралась и до этих мест настоящая весна. Приветствуя её, долгожданную, на гнёздах радостно и бестолково орали птицы. Гадили на головы прохожих, но те, вместо обычной брани, лишь улыбались: «Умран милости послал!»Максу думалось: всё это уже было, было много раз! Добавить сюда красных флагов и воздушных шариков – получится настоящий Первомай. А если вербы с куличами – тогда Пасха. Кому что нравится.
Мир, в котором дети живут и умирают вот так, в старых банях, под равнодушными взглядами, просто недостоин называться миром. Его нужно ломать и строить заново.
У человека есть самый странный дар во вселенной. Ни один другой вид в мире не изобрел скуки. Возможно, именно скука, а не интеллект пропихнула его вверх по эволюционной лестнице.
На этаже был ещё один дежурный полицейский — между второй и третьей решётками. Он сидел за старым письменным столом и читал журнал. Когда появились Дортмундер и Гринвуд, толкая перед собой двух полицейских, третий поднял голову, ошеломлённо посмотрел на них, положил журнал, встал и, подняв руки, спросил:
— Вы уверены, что попали по адресу?
— Открой, — велел ему Дортмундер, указав на последнюю решётку.
Отсюда были видны камеры и руки, махавшие через решётки по обе стороны коридора. Никто не знал, что происходит, но все хотели принять участие.
— Послушайте, — сказал третий полицейский Дортмундеру. — Самый опасный здесь — литовский моряк. Оглушил бутылкой бармена и тому наложили семь швов… Вам точно нужен кто-то из наших?
Правда, сказанная злобно, Лжи отъявленной подобна. Уильям Блейк (перевод С. Маршака)
Ловите первое и главное напутствие от сенсея – не пытайтесь быть похожими на других художников. Потому что кто тогда будет вами?
Ах да… - мужчина потер руки и кивнул своим мыслям: - Женщины хорошо разбираются в чувствах.
- Только если они в них не замешаны и судят со стороны.
Он мгновенно сбросил мешок, стянул с себя куртку и накинул ее мне на плечи. Шерсть передала его тепло и окутала его ароматом – запахом дубленой кожи и чего-то зеленого, вроде свежескошенной травы. Это сочетание пьянило. Я сделала глубокий вдох, наслаждаясь ароматом, и только тогда поняла, что теснота в груди исчезла. Паника отступила. Одно только его присутствие смогло меня успокоить.
… Ему пришло в голову, что все эти события так волнуют людей, потому что это не просто сравнительно недавно возникшее противоречие между человеком и машиной, нет, это вечное, мучающее людей с незапамятных времен противоречие между ответственностью и нежеланием брать ее на себя, конфликт между культурой, цивилизацией и дикостью, темными первобытными инстинктами, между непрестанно борющимися в душе человека жаждой власти и отрицания, ниспровержения всего и вся.
Случайности в нашей жизни не случайны. Раз — случайность, два — уже закономерность…
Хорошо выстроенные социальные связи помогают в самые неожиданные моменты.
Скоро мы испуганно и печально стояли около нее и смотрели, как маленькое высохшее тельце собирало последние силы для борьбы с неумолимой смертью, легко и быстро укротившей бедную Аги. Мать держалась спокойно и мужественно; отец припал к кровати всем телом и без конца прощался со своей мертвой любимицей, ласкал и гладил ее белокурые волосы.
Миновало скромное, короткое торжество похорон, и наступили тоскливые вечера, когда дети лежали рядышком в своих постельках и плакали. Стояли погожие дни, мы ходили на кладбище, сажали на свежей могиле цветы и молча сидели на скамейке в прохладном скверике, думали об Аги и уже другими глазами смотрели на землю, в которой лежала наша любимица, на деревья и травы, росшие над ней, на птиц, чей немолчный и радостный гомон разносился над кладбищем.
Наряду с этим продолжались суровые будни, дети снова стали петь, шалить, смеялись и просили рассказывать истории, и все мы незаметно привыкли к тому, что никогда уже не увидим нашей Аги и что теперь у нас есть на небе маленький красивый ангелок.
Есть только одна добродетель — стойкость. Спартанцы были правы, человек может вынести все. Действительно невыносимая боль убивает мгновенно.