Близость взаимного смущения, когда оба чувствуют, что небезразличны друг другу, однажды возникнув, не исчезает бесследно. Разговоры о погоде и на другие светские темы кажется пустым притворством, и неловкость не проходит, если только не признать в ней откровенно взаимное увлечение, которое, конечно, вовсе не обязательно должно быть глубоким и серьезным.
"Самый непримиримый и всепроникающий этический пафос встречается у людей практически аморальных. Вполне закономерно. Для аморального это область прекрасных философских абстракций. Он не знает того, что знает порядочный человек, из каких нерадостных усилий слагается эта порядочность."
... мы часто, когда сами хотим понравиться другому человеку, превозносим в разговоре с ним наших приятелей, почти никогда притом не подозревая, что мы тем самых себя хвалим.
У меня такая вот странная любовь — любовь-служение. Потребность такая дарить ее, отдавая всю себя — тело, душу и время, с радостью поступаясь чем-то своим. Думаешь я одна такая? Нет. Живут, закрывая глаза и уши, прощая даже то, что прощать нельзя. А у нас все хорошо было… или в конце уже я просто не замечала?
За одно мгновение великие сердца подчас переживают в острой муке всю ту сумму мелких страданий, какие у слабого человека бывают милосердно растянуты на целую жизнь. И потому эти сердца, хоть каждый раз их боль бывает мимолетна, скапливают в себе за жизнь целые века скорби, составленные из непереносимых мгновений; ибо у благородных душ даже не имеющая измерений точка их центра обширнее, чем круги более низменных натур.
Чем меньше человек знает, тем легче ни на что не обращает внимания.
... иногда вроде кровь одна, но в семье ругаются, злятся друг на друга. А бывает наоборот: папа-мама разные, вы просто друзья, но как когти на одной лапе. Всегда рядом. Вместе. Вот такие друзья называются – близкая неродня. А те братья-сестры, кто вечно ссорится, неблизкая родня.
Человек создан чтобы жить в обществе; разлучите его с ним, изолируйте его-и мысли у него спутаются, характер ожесточится, сотни нелепых страстей зародятся в его душе, сумасбродные идеи пустят ростки в его мозгу, как дикий терновник среди пустыря. Посадите человека в лесную глушь-он одичает; в монастыре, где заботы о насущных потребностях усугубляются тяготами неволи, еще того хуже. Из леса можно выйти, из монастыря выхода нет. В лесу ты свободен, в монастыре ты раб. Требуется больше душевной силы, чтобы противостоять одиночеству, чем нужде. Нужда принижает, затворничество развращает. Что лучше-быть отверженным или безумным? Не берусь решать это, но следует избегать и того и другого
Мы опускаемся ниже животных, когда говорим для того, чтобы ничего не сказать
Каждому сыщику надо бы иметь рядом дилетанта, чтобы чувствовать себя умнее.
Небо меня не подведет. Вот за землю я не ручаюсь.
Хотя в действительности работающий способ — всего один. Он очень простой, к тому же подтвержденный сотнями моих учеников: вам просто должен нравиться процесс.
Тот, кто не ценит вещи, не ценит и людей.
Для великого ума мелочей не существует
Конечно, живешь только однажды, делаешь все ошибки, которые должен сделать, учишься, чего не нужно делать, и это лучшее, чему можно научиться.
Счастье не приз, который получаешь в награду, это свойство мышления, состояния души.
Всё это сплеталось и звенело на фоне того особенного глубокого и расширяющего сердце ощущения, которое вызывается в душе таинственным говором природы и которому так трудно подыскать настоящее определение... Тоска? .. Но отчего же она так приятна? .. Радость? .. Но зачем же она так глубоко, так бесконечно грустна?
"Атос был оптимистом, когда дело шло о вещах, и пессимистом, когда речь шла о людях."
Можно ли сказать нечто, когда перед тобой ничто?
Самые беспокойные времена не военные, когда все знают, кто враг, а послевоенные, когда врагами становятся все против всех. Сохранить достоинство в такое время труднее, потому что сильно желание громко хлопнуть дверью самой жизни.
Какими благовоспитанными мы себе кажемся, когда нет повода быть неблаговоспитанными! Надо полюбить, чтобы узнать что-то о себе. Когда я с тобой, я иной раз чувствую себя шлюхой из шлюх, твоей преданной, ненасытной шлюхой из шлюх. Что в этом благовоспитанного?
В уме она аккуратно, деловито вела учет по двум позициям: «Что я сделала для ближних» и «Чего ближние не сделали для меня».
Как-то с друзьями ели вкусный шашлык, и вдруг я вспомнил об этих тренировках на выживание. А потом неожиданно сообразил, что хвалёная французская кухня – это кухня голода и отчаяния! Лягушачьи лапки, улитки, мидии, засохший или заплесневевший сыр, луковый суп… это всё предел голода, когда поглощается всё, что можно разжевать, а дальше пойдут в ход кожаные ремни. То есть это кухня реальной нищеты, которую маркетологи завернули в красивую оболочку якобы «изысканности».
Они могут контролировать твой распад, но не могут его предотвратить. Так держись от них подальше, сам следи за своей деградацией, а когда уже не сможешь работать или жить с достоинством, кончай с этим сам.
Преимущество большого города: отойдешь на два шага и попадаешь в одиночество.