Душевные раны не зримы, но они никогда не закрываются; всегда мучительные, всегда кровоточащие, они вечно остаются развернутыми в глубинах человеческой души
– Есть ли какое-то место, которое взорвала бы ты, если бы могла? Или кто-то, кого ты хотела бы… от кого ты хотела бы избавиться?
Гвенди улыбается в ответ.
– Я не знаю, поэтому я и спросила.
– Хорошо, что на самом деле такой кнопки нет, – говорит мисс Чайлз.
– Она есть, – возражает Гвенди. – Есть у Никсона. И у Брежнева. И еще у других.
Необходимость такого перемещения владельцу монгольфьера или яхты следовало обосновать самому — и с этим, я подозревал, были серьезные проблемы не у меня одного, ибо если у вас есть своя яхта в двести големов, у вас совершенно точно нет никакой нужды куда-то на ней плыть.
Хочу - это то, кто мы на самом деле, во что верим и что делаем наедине с собой настоящим. Это то, что зовет из глубины души. Это наши убеждения, страстные увлечения, глубоко скрытые позывы и желания - неизбежные, неоспоримые и необъяснимые. В отличие от надо, хочу не соглашается на компромиссы.
Нет иного бессмертия кроме того, что зиждется на дружбе и заботливо выполненной работе.
– Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.
– Само собой, – ответил Тор.
Но, по правде сказать, он и не задумывался, что делает, – просто делал, что в голову взбредет. Это у него получалось лучше всего.
Слова всего лишь ветер. Они не могут тебя ранить. Позволь им пролететь мимо.
Моя рука сама взлетела, и звонкий звук пощечины огласил побережье лесного озера.
— Ну, вот и первая ласка, — усмехнулся Дамиан, дотронувшись до своей щеки. — Не об этом я мечтал, конечно, но для начала весьма ободряющий знак.
Начиная с Симича, семьи обвиняемых в убийствах и насилии начали получать деньги от государства, тогда как те, кому удалось выжить, например, женщины Сребреницы, не говоря уже о десятках тысяч сербских беженцев, потерявших собственные дома, с трудом могли прокормить себя. Несмотря на очевидную аморальность подобной практики, она является вполне законной. Сербия может платить, кому захочет. Задача правительства заключалась в том, чтобы задержать обвиняемых и передать их под юрисдикцию трибунала. Я была готова смириться с любыми законными действиями сербского правительства, которые привели бы к задержанию обвиняемых.
Наука занимается только тем, как происходит что-то, а не тем, почему происходит.
Ответственности нужно учиться,она не появится сама собой,когда вдруг понадобится.
Ну конечно, меня окружают юмористы, тогда как мне нужно проявление нежности
Людям нужны герои, но желательно мертвые. Так оно всем удобнее.
В моей стране, - продолжил Игрр, - есть люди, которые во всём видят заговоры. Есть даже такая теория - конспирология. Её приверженцы везде ищут врагов. На самом деле глупость и жадность людей, небрежность в исполнении ими своих обязанностей страшнее любого заговора.
Только в безумии счастье и мудрость.
– Здесь! – крикнула девочка, скрытая в листве. – Уже можно слезать? – Можно, – сказал ведьмак. – Но я не знаю как! – Так же, как залезала, только наоборот.
Долгожданный штиль, после шторма – момент, когда в людях просыпается чувство созидания и радости от одной лишь мысли, что они живы, пусть и сломлены. После любого цунами, который оставляет после себя разруху и боль, приходит тихое осознание того, что все позади. Самое страшное позади, и как бы ни было тяжело, выводы из разрушительного цунами сделаны, и к следующему восхождению волны, ошибки эвакуации и потери будут сведены к минимуму...
Сами по себе другие люди беспокоили ее не больше, чем мраморную статую — облепившие ее мухи; но в качестве потенциальных предвестников нежелательных событий, способных оказать неблагоприятное влияние на ее жизнь, она придавала им высочайшее значение.
Умная мысль, конечно, может прийти в голову дуры, но с ее стороны это будет глупостью.
Скрежет лопат, стук комьев земли по крышке гроба отца… Глухие рыдания матери, плакавшей в подушку ночь за ночью… Вся эта гадость в школе, бесконечное глумление и тумаки, ежедневные измывательства Марко… Как он сумел справиться со всем этим? Он просто уходил глубоко в себя, делая вид, что все плохое происходит с кем-то другим, а сам он – только сторонний наблюдатель. И это всегда помогало. Нет, не смириться, не облегчить боль – просто пережить, пройти сквозь все невзгоды.
…да, я знаю, что люди рождаются свободными и равными в правах, но это продолжается недолго!
Отец все еще казался странно спокойным. Комиссару и раньше случалось видеть подобное. Таких мужчин, а иногда, хотя и редко, женщин — вяло реагировавших, продолжавших говорить и задавать вопросы, их по-особому звучащий голос, бессмысленное уточнение подробностей.
Йона знал: это не равнодушие. Это борьба. Отчаянная, безуспешная попытка продлить оставшиеся до прихода боли мгновения.
Иногда, когда мы принимаем решения и считаем, что все кончено, судьба вдруг доказывает нам, что именно это и есть начало. Чудовищно-неправильное начало именно там, где все уже сожжено и покрылось слоем гари. То самое начало, которого слишком ждал и боялся.
Разве можно идти в школу в таком виде. Тебя выгонят в первый же день. И я подставляю голову парикмахеру, чтобы он сбрил с нее целое лето...
У вас паранойя?
Это еще не значит, что за вами никто не следит.