религия — откровение, религия — виде́ние, которое дает наша вера; но видим мы правду. Вера в том и состоит; мы убеждены, что это — правда. Вот разница между видением и грезой. Вот разница между верой и мифом, между верой и теми выдумками — вполне человеческими, нередко здоровыми, — которые мы зовем язычеством. Видение бывает редко, вероятнее всего, однажды и остается в душе навсегда. Грезить можно каждый день, и каждый день — по-разному.
– Проигравшие всегда плохие, Суорбрек. Только победители могут называться героями.
Книги — лучшие друзья и учителя наши. Об этом замечательно пишет А. М. Горький ("Как я учился"):
"...с глубокой верой в истину моего убеждения я говорю всем: любите книгу, она облегчит вам жизнь, дружески поможет разобраться в пестрой путанице мыслей, чувств, событий, она научит вас уважать человека и самих себя, она окрыляет ум и сердце чувством любви к миру, к человеку. Пусть она будет враждебна вашим верованиям, но если она написана честно, по любви к людям, из желания добра им — тогда это прекрасная книга".
Не стыдно родиться в грязи, Ясноок, стыдно всю жизнь прожить в ней.
Мир кишит людьми, утратившими веру: политики перестают верить в политику, общественные деятели — в общественную деятельность, учителя — в образование, полицейские, насколько мне известно, — в полицейскую службу, а поэты — в поэзию. Таково свойство веры — время от времени она пропадает или оказывается не на своем месте.
Мы зашли выпить кофе. Никто не виноват, что его отпускают только с коньяком. Но я никогда не пьянею. Можешь на меня положиться. Сейчас мы пойдем простым логическим ходом.
Мне претит разговор. Что бы я ни сказал – все мне кажется не так. В моих глазах все мною сказанное по вине одной только устной речи лишается серьезности и настоятельности. На мой взгляд, оно просто и не может быть иначе, потому что на устную речь беспрерывно влияют тысячи внешних обстоятельств и тысячи внешних помех. Потому я и молчалив – не только вынужденно, но и по убеждению. Только письмо представляется мне надлежащей формой высказывания
В приоткрывшуюся щель пахнуло страшным букетом войны из вони сгоревшего тротила, тлеющих тряпок, пресного смрада развороченных осколками брюшных полостей, едкого запаха известки и свежей, еще живой крови.
– Тaм, откудa я родом, тaкие, кaк ты, не водятся, хотя ходят про вaс рaзные скaзки, но в моих крaях подобных существ именуют эльфaми.
Добрые дела сберегают время, любовь к женщине растощает его
Немцы всегда фигурируют в роли людей, делающих невозможные вещи возможными.
Нет друзей — нет и предательства. Артем
не замечать и не видеть — совсем не одно и то же.
И саваном тепловой энергии покрылся весь мир, этот загадочный маленький мир, казавшийся с самого начала чуждым и бесполезным.
Ты не должен путать одиночество и уединение. Одиночество для меня понятие психологическое, душевное, уединенность же — физическое. Первое отупляет, второе — успокаивает
— С каких это пор тебе потребовались галлюциногены? — наклонился к Франческе Дон Дэнни. — Вся твоя жизнь — это сплошная галлюцинация.
Стоял ноябрь - месяц малиновых закатов, улетающих на юг птиц, глубоких, печальных гимнов моря, страстных песен ветра в соснах.
Многие историки считают, что именно с Петра I в стране начался геноцид русского народа. Под прикрытием реформ царь ломал через колено многовековой уклад жизни. Петровская деятельность и войны привели к тому, что с 1700 по 1725 год численность населения России, по данным историка Милюкова, сократилась на 20 %. Император впервые узаконил в России рабство — крепостную зависимость, — разрешив куплю и продажу людей, что резко отбросило экономику назад. Под угрозой каторги он запретил купцам продавать русскую национальную одежду и заставил население переодеться в европейские наряды. Существенный удар был нанесен по здоровому питанию и русской кухне в целом. Повсеместно внедрялись печи-голландки, в которых пищу уже не томили, как раньше, а жарили.
Бытие состоит из дней, и каждый из них - как закольцованная лента, как велосипедная цепь, ровно бегущая по шестеренкам. Щелк - переключить скорость, дни стали немножко другими, но снова текут, снова повторяются, и в этой монотонности и заключается смысл...
И не смотри на меня так громко!
Я спалю мир дотла, что бы спасти её.
— Вечером собери цветы семи видов, — сказала Хедвиг Бьёрк.
— Семь видов цветов?
— Да, и положи под подушку. Увидишь во сне своего жениха. Но сначала, как прилежная ученица, определи их вид.
Надо держаться за жизнь обеими руками, принимая все, что она дает, пусть даже слезы, злость и горе. Но, прежде всего, ценить моменты радости и любви.
И просто жить.
Потому что жизнь мимолетна и переменчива, и никому — ни мне,
ни кому-либо еще — не отпущено ни лишнего дня, ни мгновения.
Если старое выгорело, нужно просто вдохнуть новое. Дышать пламенем. Дышать временем. И гореть не дровами, но звездой.
— Вы, поп, — обратился он к священнику, — может, помолитесь Господу, чтобы Он послал молнию. Она как нельзя кстати: от артиллерии толку мало.
Раздался всеобщий смех. Засмеялся и священник: он своими глазами видел, как без малейших угрызений совести рвут друг друга на куски Божьи твари, и теперь же не так был уверен в том, что проповедовал.