Ему было скверно - он чувствовал себя смертельно усталым и старым, как мир
Ещё немного, и его ждёт душ, чашка горячего чаю и день, похожий на другие, и ему больше ничего не нужно.
«Если есть в мире законы, которым повинуется все на свете — и люди, и боги, то это прежде всего законы математические. Кто знает математику, тот знает то, что выше бога.»
Но разумеется, ничто не разочаровывает больше, чем человек лучше тебя, который каждый день держит перед тобой зеркало, в результате чего ты со временем начинаешь ненавидеть свое собственное отражение.
Даже если я буду убежден, что вы величайший живописец в мире. Если человека могут убить голод и страдания, значит, он не заслуживает спасения. Только тем художникам место на земле, которых не может погубить ни бог, ни дьявол, пока они не сделали всего того, что должны сделать.
— Если пытаешься выиграть любой ценой, всякую подлость начнёшь называть стратегией.
Кто спасает одну жизнь, спасает весь мир.
Рос смотрел на куб и чувствовал, как на затылке шевелятся волосы, руки норовят обхватить сокровище покрепче, а ноги помчаться куда угодно, лишь бы там было безопасно. То, что он держал в руках, на его родине имело право именоваться «Халява размером с Московский Кремль».
Уоллис многие годы кормил народ пустыми обещаниями в надежде, что какое-нибудь из них в конце концов случайно исполнится, хотя на самом деле на это нет ни единого шанса. Я же, со своей стороны, предлагаю людям идею чего-то большего. Никаких гарантий, лишь слабый проблеск надежды на то, что перемены возможны. На данный момент даже не суть важно, что это будут за перемены. Они так отчаялись, что им просто все равно. Никому и в голову не придет задаться этим вопросом. Пожалуй, залог успеха в том, чтобы сохранять спокойствие, когда все остальные паникуют.
Если уж взялся играть в фаталиста, будь последователен, доверяй судьбе. Или хотя бы делай вид, что доверяешь. А значит, иди туда, куда зовут, делай все, о чем попросят, внимательно слушай, что тебе говорят.
Я буду той стеной, которая отгородит тебя от всех опасностей, и на кого ты всегда сможешь опереться. Пока дышу – я буду рядом. Так выбери меня, милая…
Так и тут… и сдается мне, из меня сейчас будут делать богиню.
Молчание — это не вранье.
Из водоворота нельзя выкрутиться. Из него лишь только выплыть, если ты очень хорошо плаваешь.
Признательность щедро была приправлена безграничным уважением и восхищением, переходящим в обожание.
I can make it work. That`s what you do when you want something. You don`t look for reasons why it won`t work. You look for reasons why it will.
Как гибки становятся наши твердейшие предубеждения, когда их сгибает родившаяся между людьми любовь.
Но прокляла ты Эллохара? И ведь не поспоришь. – Убью белобрысого, – с мрачной решимостью повторил Наавир. Я несколько не понимала поведения дракона, ровно до слов Дары: – Я в деле. – И я поучаствовать не откажусь, – вступила в коалицию леди Тьер.
Я уверен, что смысл жизни человека для каждого из нас – просто расти в любви
Во всём многоцветье жизни мы ищем только контроль, возможность изменять окружающий мир, вечно, безнадёжно стремимся добиться одной привилегии - предвидеть и определять течение жизни.
Как же странно, что ангелы так похожи на людей, когда им больно.
- Подожди, Дрозд, я тебе примерчик маленький приведу. В Кронштадте у нас остался старый-престарый утюг. Броненосцем называется он. "Не тронь меня" - название ему дано. Знаешь такой?
- Знаю. А дальше что?
- По-моему, всю эскадру нашу можно назвать так, только с маленькой прибавкой: "Не тронь меня, а то развалюсь".
Мы все не без отклонений. Каждый странен по-своему, и только специалист может определить, где кончаются странности и начинается душевная болезнь.
- Мисако планировала представить дело так, будто все заслуги принадлежат её муженьку... В её плане нет ничего особенно дурного. Для замужней женщины совершенно нормально.
- Тебя послушать - все женщины расчётливы. Это несправедливо.
- А то, что мужики одержимы мыслью, что женщина должна быть воплощением скромности и добродетели, справедливо?
В «модель-каморе» царил полный беспорядок. Стол был завален растрёпанными книгами, из которых так и сяк торчали разномастные закладки, и листами закапанных кляксами чертежей. Тут же стояли тарелки с объедками, долблёные кружки и подсвечники с оплывшими свечами, валялись перчатки, хлебные корки, циркули и оловянные ложки. Под ногами хрустел мусор, перекатывались пустые бутылки. В сумраке глубоких шкафов за приоткрытыми стеклянными дверцами виднелись маленькие парусные корабли, опутанные паутиной снастей, надутые медные глобусы, реторты, образцы минералов, хрупкие кольца армиллярной сферы. По стенам были растянуты карты Балтики, широко исчёрканные грифелем; висел пробитый пулями шведский морской флаг. В один угол, как грабли, были привалены разнообразные ружья; в другом углу возвышалась лакированная деревянная башня с часами – диск маятника мелькал в прорезях подножия. Но главным предметом в «модель-каморе» был токарный станок, на котором любил работать государь.