Но она держалась сегодня почему-то ужасно чинно.
Космос — великое и очень темное местечко
Сквайнинг – не слишком опасное создание. Скорее всего, его предки были нелетающими птицами вроде страусов. Бвонг, ты чего так подскочил?
– Что такое страусы?
– Нелетающая птица вроде известной тебе курицы, просто очень большая и с шеей длинной, как у гуся. Теперь понял?
– То есть на гуся похожа?
– Совсем не похожа.
– Тогда не понял.
– Как бы тебе объяснить…
– Гигантский индюк с ровной гусиной шеей, большой куриной головой и ногами от аиста, – не выдержала Миллиндра.
– Спасибо, девочка. Ну теперь ты хоть что-то понял?
– Да, я понял, что страус – урод, каких мало.
– Со страусами закончили, вернемся к сквайнингам
– Слово “секс” говорить нельзя. Это слово запрещено, вот.
– Почему запрещено, если это не грубое слово?
– Потому что… Потому что это плохо. Секс – это плохо, вот. Это как наркотики, это ужасная вещь.
Боль неизбежна. Страдание личный выбор каждого.
Тексты ничего не могут сказать сами по себе, без читателя. Но как только появился читатель, тут уж они говорят. Да-да, они в состоянии даже петь, шептать и кричать
Предчувствие беды - пустой страх из-за глупых выдумок и нелепых слухов. Потому что когда встречаются друзья, несчастья отступают и прячутся с глаз...
Вы просто сидите, ничего не делая. Все есть молчание, все есть покой, все есть блаженство. Вы постигли божественное, вы постигли истину.
- Предлагаю модифицировать план действий с учетом текущих обстоятельств по мере поступления информации и калибровать его сообразно ситуации.
-То есть решать на ходу? - уточнил Перкинс.
- Именно.
Люди-то они только ночью еда, а днем запросто заявятся с осиновыми кольями наперевес и – привет! – поминай как звали.
– Итак, первый мой совет. Последовать ему довольно трудно, и к вашему искусству он отношения не имеет: не позволяйте себе влюбляться. Любовь – яд. Стоит вам влюбиться – и вы больше не хозяйка своей жизни, все ваши мысли, ваше сердце принадлежат другому человеку. Любовь угрожает самому вашему существованию. Вы идете на все, чтобы сохранить того, кто вам мил, и не видите приближающейся опасности. Между тем эта необъяснимая дьявольская выдумка под названием любовь постепенно стирает все, что было вами, и оставляет вместо вас существо, которое желал бы видеть предмет ваших чувств
Мама никогда не должна исчезать, мама никогда не должна бессильно падать на пол. Этого и папа, конечно, не должен делать, однако материнские исчезновения осуждаются сильнее. В первую очередь мать сама же себя и осудит.
Никогда, повторяю, никогда не говорите своим хозяевам, что они не сделают то или это, тем более, не посоветовавшись с ними. Тем более, когда ваш хозяин еще сам до конца не определился с решением. И уж точно, упаси вас Взошедшие, совершать такую глупость, когда ваш хозяин – семнадцатилетний тщеславный Император, на которого внезапно свалились власть и могущество. Потому что он наверняка сделает все наоборот. И не потому, что крепко взвесит все «за» и «против», а просто вам назло.
Мы можем перечислить главные причины революции, но никогда не сможем объяснить, почему одни погибли, а другие уцелели. Почему граф Павел Шереметев, единственный выживший в семье мужчина, принимавший участие в политике ещё во время империи, жил и умер свободным человеком. Почему сестра Павла Анна умерла в старости, хотя её муж был посажен и расстрелян, а трое сыновей отправлены в ГУЛАГ, из которого двое не вернулись. Почему Дмитрия Гудовича расстреляли в 1938-м, а его брата Андрея пощадили. Почему один князь Голицын, Лев, умер от тифа в 1920-м в Иркутске, в тюрьме у красных, а другой князь Голицын, Александр, едва не умерший от тифа так же и тогда же, выжил, эмигрировал и остаток жизни прожил с комфортом в Южной Калифорнии в окружении семьи. Загадки такого рода можно долго перечислять. В распределении жестокости и репрессий была некоторая случайность, которая указывает на алогичную природу русской жизни и алогичную природу жизни вообще, как бы нам ни хотелось думать иначе
Умереть было куда лучше, чем превратиться в товар, который передавали из рук в руки; чем терпеть бесконечное насилие, разрушающее наши тела.
Знаете ли вы, почему физическая активность доставляет радость? Не только потому, что во время ее увеличивается выработка дофамина, но и потому, что, воспринимая мышечную усталость как стресс, организм снимает его повышенной выработкой эндорфинов. Биологический смысл этого повышения заключается в том, чтобы уменьшить боль в уставших мышцах, но в качестве «бонуса» улучшается настроение.
Ваше Величество, все не так просто, как ка-жется на первый взгляд. Позвольте я вам объясню,
-
вперед, поклонившись королю, вышел алгемин и так и застыл, в ожидании решения монарха.
- Я тебя слушаю, друг мой.
Услышав очередное, дружественно - пани-братское обращение монарха, я с трудом сдержа-лась, чтобы не скривиться от этой тошнотворно - сладкой добродушности. Интересно, приказы о казни он подписывает в такой же манере? Типа " Друг мой, мне очень жаль, но вам придется расстаться со своей головой". Хотя не, не хочу знать.
Мои ресницы опускались все ниже, ниже… Я положила руку на свое серебряное ожерелье, медленно пропустила его между пальцев…
— Нам нужен еще один агент, — неожиданно сказал Локвуд, и мои глаза моментально открылись.
По звуку я догадалась, что за моей спиной Джордж опустил свой комикс.
— Как ты сказал? — переспросила я, не веря своим ушам.
— Нам нужен еще один сотрудник. Еще один агент, который будет подстраховывать нас. Неужели это не понятно? Не можем же мы все время работать в одиночку.
— В «Лавандовом домике» мы работали все вместе, — сказала я.
— Это был редкий случай, — Локвуд шевельнул рукой, убирая упавшие на лицо волосы. — И теперь он вряд ли повторится. Ну, согласитесь, одни мы уже едва справляемся, разве нет?
Джордж зевнул.
— С чего это ты заговорил об этом? — спросил он и с хрустом потянулся, толкнув лежавшую у меня над головой груду не глаженого белья. Из нее вывалились шорты Джорджа, и медленно, как медуза, опустились мне прямо на нос.
— Да вот вам наглядный пример, — сказал Локвуд, пока я трясла головой, пытаясь сбросить с себя шорты. — Один из вас должен перегладить всю эту груду. А времени на это ни у кого нет.
— «Один из нас»! — фыркнул Джордж. — Ты тоже мог бы постоять за утюгом.
— Я? Но я занят еще сильнее, чем вы.
Спрашивать зачем, видимо, бессмысленно. Девочки-подростки – понять невозможно. У меня есть сестры. Я давно отучился задавать лишние вопросы.
Никогда не упускайте случая испытать нечто новое. Это расширяет кругозор.
— Брось, не надо. Знаешь, Люси, нет ничего легче, чем читать твои мысли. Однако будь осторожнее, они могут не понравиться Локвуду.
Мы с Джорджем дружно переступили через канавку с проточной водой — такие канавки в мостовой защищали от призраков магазины модной одежды на Риджент-стрит. Это был один из самых безопасных районов города, и здесь стало гораздо оживленнее.
— Мне очень жаль, — сказала я, — но я не думаю, что у него есть какое-то право быть недовольным. Он сам виноват. Я об этом не просила.
— Так и Локвуд не просил.
— Но это же он взял ее на работу, не я.
Джордж посмотрел на меня, но за стеклами очков я не могла понять выражение его глаз.
— Вообще-то я имел в виду то, как ты увлеклась призраком того мальчика, Малыша Тома. А ты о чем?
— О, да. Да. И я о том же, — неловко попыталась выкрутиться я. — Из-за этого призрака я и решила пойти с тобой, очень уж мне хочется раскопать эту историю до конца.
Чем меньше вы спите, тем короче ваша жизнь.
Если не вдаваться в детали, можно обрисовать коротко: темные — плохие, светлые — хорошие. Это, конечно, утрированно, и, как по мне, хорошесть светлых заключается только в том, что с темными они ведут войну на уничтожение в силу несовместимости жизненных принципов, плюс им чуждо стремление оппонентов загадить свой мир и еще парочку соседних.
Ты – не твой банковский счет и не твои амбиции. Ты – не холодный кусок глины с большим брюхом, который останется после тебя, когда ты умрешь. Ты – не ходячее скопище психических проблем. Ты дух, ты любовь.
В науке все взвешено, рассчитано и миллион раз проверено. А вера иррациональна. Не нужно ничего понимать, достаточно верить.