— А знаешь, мы даже во дворе его вместо считалочки использовали. Раз-два, три-четыре. Кто не спит у нас в квартире? Всем на свете нужен сон. Кто не спит, тот выйди вон!
Молчание — самое унизительное из оскорблений, когда тебе дают понять, что тебя больше не существует, что ты не заслуживаешь ни оправданий, ни упреков.
Возможно, когда винтажный "Крюг" превращается в обычную шипучку - это признак успеха.
При разговоре с богачами нужно быть осторожным. Слишком часто повторите «красота», «освобождение» или «конец тяжкому труду», и они с подозрением нахохлятся. Нужно уметь говорить с ними на одном языке.
Твои чувства - это посланники, и они хотят быть услышанными, оцененными и прощенными.
короче - сам виноват.
Жаль только, что совесть отказывалась с этим соглашаться. Такая она... неудобная.
Чтобы всплыть, надо оттолкнуться от дна.
Про зимний лагерь речь, действительно, зашла. Черт меня за язык дернул! Оказалось, что родители сильно устают от детей за время праздников, и поэтому было бы неплохо, если бы дети могли ходить в школу и в самом начале января. Учительница физкультуры, спрятавшаяся за спинами коллег на последней парте и незаметно попивавшая кофе, едва не захлебнулась, услышав об этой новости. У меня кофе не было, но желание захлебнуться от подобной формулировки появилось.
Жалость - чувство, которое всего труднее выносить от других людей, особенно если действительно подаешь повод к жалости. Их ненависть - укрепляющее средство, она придает смысл твоей жизни, она вдохновляет на месть, но сострадание к нам убивает нас, оно еще увеличивает нашу слабость. Это - вкрадчивое зло, это - презрение под видом нежности или же оскорбительная нежность.
Я порой ненавижу чрезмерную опеку братьев, а иногда люблю.
Прежде мне и в голову не приходило ужинать на балконе. Когда я появился с блюдом, вечерний дождь уже закончился. Температура, по моим прикидкам, — около двадцати двух градусов.
— А есть надо прямо сейчас? — спросила Рози. Странный вопрос. Несколько часов назад она говорила, что умирает от голода.
— Нет, блюдо не остынет. Оно изначально холодное. — Я и сам понимал, что выражаюсь неуклюже. — А есть какие-то причины повременить?
— Огни города. Вид отсюда потрясающий.
— К сожалению, он статичен. Однажды полюбовавшись, уже не тянет смотреть снова. Как с картинами.
— Да нет же, он меняется постоянно. Взять хотя бы раннее утро. Или когда идет дождь. Почему бы не выйти на балкон, просто чтобы посидеть?
Наши судьбы иногда зависят от сущего пустяка.
Каждая империя думает, что уж она-то не такая, как другие, что с ней-то такого не случится. Они забывают уроки прошлого, даже самые свежие.
Неужели женщины никогда не сдаются? Никогда. Но именно потому, что не сдаются, они умеют проигрывать.
Так вот: представим себя на высоком балконе, а внизу перед нами живет своей сложной жизнью суетливый город. Автомобили с водителями и пассажирами, улицы и тротуары, дома и магазины, птички в небе, собачки на газонах, заводы по окраинам, а вдали луга и поля. Все видно.А теперь представьте себе все то же самое, только в кромешной тьме. Единственный источник света – фонарик у вас в руке. Узкий луч этого фонарика, как маленьких прожектор, выхватывает вдали то часть улицы с проезжающим автобусом, то кусок стены дома с десятком окон, то дерево на газоне. Ведешь лучом – другое появляется в круге света, а прежнее исчезает во тьме.Таково различие между мыслительным аппаратом умного и дурака. Умный держит во внимании – сознательно и подсознательно – весь объем информации, который может иметь отношение к решению данного вопроса. Он видит весь город с балкона – и ясно, что эти люди идут в проходную на работу, а эти в ресторан, а эти тренируются на стадионе, а этот трамвай возит их из спального района в центр и обратно.Дурак видит только узкий кружок пейзажа, очень ограниченное поле информации. Увидит трамвай – перестанет видеть стадион. Увидит ресторан – не увидит склад заводской продукции. Таким образом, дураку непостижимо: там все работают без отдыха – или отдыхают без работы – или только станки из-за забора вывозят?
— Платон… — чувствуя, что не могу так просто уйти, я попыталась сгладить это отвратительное ощущение катастрофы, витающее между нами. — Пойми… я не обвиняю тебя в подлости.
— Просто веришь, что я ее делаю, — перебил он меня.
– Большинство людей выросло на сказках. Почему же ты продолжала верить даже тогда, когда весь мир перестал?
– Какой смысл в жизни, если ты ни во что не веришь?
Когда имеешь дело с дураками, спустя какое-то время начинаешь понимать ход их мыслей.
Можно некоторое время дурачить всех людей; можно даже дурачить некоторых людей всё время; но нельзя дурачить всё время всех людей. А. Линкольн
Потом они с мальчиком сидели у костра и доедали последние крекеры с сосисками из алюминиевой банки. В кармане своего рюкзака он обнаружил ополовиненный пакетик с порошком какао, развел его для сына, а себе налил кипятку, сел и стал дуть на край кружки.
- Ты ведь обещал так не делать, пап.
- Чего не делать?
- Сам знаешь.
Вылил кипяток обратно в кастрюлю, забрал у сына кружку, отлил себе чуть-чуть какао и вернул кружку.
- Все время приходится за тобой следить.
- Да, нехорошо.
- Если ты не держишь слово в мелочах, то обязательно нарушишь в главном. Ты сам так сказал.
- Знаю, знаю. Больше не буду.
Вероятно, в конечном счете история и правда в ответе за все. Когда сразу после войны американская радиотехническая разведка впервые поймала молодую Западную Германию в сеть, правительство Аденауэра, только оперившееся, слушало, что ему говорили, а говорили ему немного. Со временем отношения, может, и изменились, но только внешне. АНБ продолжала шпионить когда и за кем хотела — разрешение БНД ей было не нужно, и, скорее всего, при таком стиле работы с самого начала предполагалось шпионить за всем, что движется, и на территории принимающей стороны. Шпионы шпионят, потому что имеют такую возможность.
«Мне неведомы жалость и ненависть, — казалось, шепчет ему прямо в ухо Мать-Море, — неведомы добро и зло. Я сильнее даже солнца. Я существовала и буду существовать вечно. Я — Мать-Море…»
- А ты ручонки то свои от нашей ведьмы держи подальше, мужик, учти - Заповедная чаща то далеко, а мы близко, отгрызём, если надобно будет.
- Или отклюём, - задумчиво каркнул Мудрый ворон.
- Отпилим, - добавил Леший...
Ворон, даром что Мудрый, глядя на архимага, выразительно провёл крылом по шее, кот, даром что Учёный, проделал то же самое когтём, леший тоже собирался, но глянув на меня, жестами разбрасываться не стал.
Твою же!.. Вот это я понимаю, габариты так габариты!
Между одетой в темное вечернее платье Евгенией и моим дедом стоял старик за два метра ростом!
В народе про таких говорят просто «поперек себя шире», а Прохор бы выразился несколько иначе — куда ни ударь, везде он!
Господи, как же князь в «Чайке» помещается? Да хрен с ней, с машиной, как он в стандартные дверные проемы пролезает? Бедолага!
– Сдается, больше всего он ненавидит себя за трусость. Она спасает жизнь, но не честь.