Кстати, меня зовут Дэвид. Привет. Однажды я видел, как почка одного парня отрастила щупальца, прорвала у него дыру в спине, вылезла наружу и зашлепала по полу у меня на кухне.
Страх и уважение - разные вещи. Они не взаимосвязаны.
Это волк Владислава, – медленно произнес Харольд. – Он даже ему себя трогать не дает.
– О чем вы говорите?! – еще недоумевала я. – Я его даже как-то поцеловала!
– Значит, ему повезло даже больше чем мне! – сказал напряженным голосом Влад, появившийся у двери.
"Если, - думаю, - мы всегда виноваты, так зачем тащиться куда-то в такую погоду? Можно быть виноватым дома на диване".
И думаю при этом, как обычно, об Оскаре Уайльде, в таких случаях я всегда вспоминаю одну и ту же связанную с ним историю.
"... Все утро просидел над версткой одного из моих стихотворений, - сказал он Шерарду, - и убрал одну запятую". - "А после полудня?" - "После полудня? Вставил ее обратно".
Сколько бы грабли не били по лицу, каждый раз направляясь в ту сторону надеешься, что в этот раз обойдётся. Женщина создана, чтобы любить. Во всей её сущности заключен смысл быть преданной одному человеку, получая взамен что-то. Грабли снова приходятся ровно между глаз, отчего невыносимо больно.
- Внутри каждого из нас живет загадочное существо. Одни называют его душой, другие - разумом, но оно оказывает очень большое влияние на наше тело и состояние здоровья.
- Время проходит быстрее для бездельников, чем для активных людей. Чем больше вещей мне нужно сделать, тем больше времени оказывается в моем распоряжении. Я заметил это еще очень давно.
– Если ты когда-нибудь выйдешь замуж, не забывай, что некоторых очень неприятных вещей избежать нельзя. Просто не обращай внимания. Я не обращала.
Джонатан и сам хотел бы пожить в отеле со спортивным залом, игровыми комнатами, индивидуальным меню и панорамным бассейном. Кроме того, ему хотелось, чтобы всем людям на земле хватало еды, чистой воды и гигиенических условий для нормальной жизни; чтобы человечество когда-нибудь научилось жить в мире, чтобы дети в странах третьего мира могли получить образование; чтобы белым медведям хватало снега, а все понимающих животных - коров и свиней - перестали убивать ради употребления в пищу. Но ему ни разу и в голову не приходило пожелать собакам панорамный бассейн. Хотя, с другой стороны, это же Нью-Йорк, а здесь часто сталкиваешься с такого рода фокусами.
- Оля, пожалуйста, извини меня за беспокойство. Мне нужно сказать... этому... пару слов.
Снежка со сплюснутым об стекло носом и с Кышем на руках смотрела на меня.
Оля, едва заметно улыбнувшись, кивнула, и тогда я сделал шаг в сторону и громко объявил, смотря прямо на Рудика:
- Я тебя, нехорошего человека, за то, что ты украл мою любимую собаку, вызываю на дуэль!
После этого я сделал выпад правой рукой и кинул в Рудика папину перчатку, но она полетела не в него, а сбила вазочку с мороженым, и талые кусочки белого пломбира шлёпнули Рудика по носу и щеке. В "Стекляшке" стало тихо. Кто-то захохотал.
<...>
Я ждал и уже хотел сделать презрительный вид, как учила Снежка, но тут Оля вышла из-за стола и серьёзно сказал мне:
-Пойдём отсюда, Алексей. Таких типов на дуэль не вызывают. Для них это слишком большая честь.
...балованный ребенок не грустит. Он скучает, как король. Как собака.
По мне, мужчина, нуждающийся в деньгах, лучше денег, нуждающихся в мужчине.
Книга - волшебное зеркало, в котором читатель отчаянно ищет собственные мысли, опыт, схожий со своим, жизнь, описанную так, как он это себе представляет.
Когда во время родов матери грозит смерть, разрезать на части, четвертовать, раздавить голову стальными щипцами уже живому, готовому закричать ребенку - это не преступление!.. Это только несчастная необходимость!.. А прекратить бессознательный, физиологический процесс, нечто еще не существующее, какую-то химическую реакцию, - это преступление, ужас!.. Ужас, хотя бы от этого так же зависела жизнь матери, и даже больше чем жизнь - ее счастье!.. Почему так? - Никто не знает, но все кричат браво! - усмехнулся Санин. - Эх, люди, люди... создадут, вот так себе, призрак, условие, мираж и страдают. А кричат: "Человек -великолепно, важно, непостижимо! Человек - Царь!" Царь природы, которому никогда царствовать не приходится: все страдает и боится своей же собственной тени!
Обычно молчат виновные. Это их единственная привилегия и единственная разумная стратегия.
Ты уже влюблялся, Крапивин?
– Нет. А ты?
– Я тем более. Для меня с моим странным видом это нормально. Я смотрю на девушек и говорю себе, что ни одна из них никогда не захочет меня. И это успокаивает. Я как Бодлер, как Мопассан. Вижу в женщине только инструмент для наслаждения. Я буду оплачивать курочек. Без всякого чувства. Это мудро. Ты, напротив, красивый парень. Значит, познаешь все ложные увлечения, глупые надежды, иллюзии, разочарования… Мне жаль тебя, старик!
Хочешь чего-то до рези в сердце, а получив, переживаешь эйфорию — и всё, сказка заканчивается.
чем меньше становится надежда, тем сильнее любовь
Безумие начинается, когда мы пытаемся «свести» метафизические понятия и метафизическую материю к понятиям и материям механистическим. То есть когда миры сводят к системам, частности — к категориям, впечатления — к анализу, а действительность — к абстракции. Это сумасшествие процветает последние три столетия, сумасшествие, через которое — как индивиды — прошли многие из нас и которое искушало и искушает всех нас. Именно этот ньютонианско-локковско-картезианский взгляд, многократно перифразированный в медицине, биологии, политике, промышленности и т. д., превращает человека в машину, автомат, марионетку, куклу, чистый лист, формулу, число, систему и совокупность рефлексов. Именно этот взгляд, в частности, делает нашу современную медицинскую литературу бесплодной, невразумительной, антигуманной и оторванной от реальности.
-- Иначе у нас могут быть неприятности.
– С Иинквизицией? А в чем нас обвинят?
– Важно, – голос Шарлея стал вполне грустным, – не в чем нас обвинят, а в чем мы признаемся.
Только дураки себя всесильными мнят.
Люди должны знать, сколь хорошо я ими правлю. А как они смогут узнать это, если мы им не расскажем?
Люди боятся того, чего не знают. И ненавидят то, чего боятся.
Если человек рождается для могилы, то умирает точно для жизни.