В 1979 году в докладе национальной разведки повторялось заключение, что СССР испытывает “серьезные технические трудности в перехвате нарушителей на небольшой высоте”.
В 1981 году во внутреннем меморандуме ЦРУ говорилось, что у Советского Союза почти нет средств противодействия низколетящим целям. Советская ПВО технически примитивна и “редко проводит оборонительные операции против целей на низкой высоте”. Система управления ПВО никуда не годится, ее войска “далеко не в блестящем состоянии и часто выступают слабо на учениях”.
Таким образом, заключали авторы меморандума, “общее мнение — что Советы довольно беспомощны в этой сфере”.
Она обладала широкой, полной красок душой: в ней были и зеленое море, и серое небо с белыми пятнами; солнце отмеряло ей дни, луна — месяцы, смена жары и холода — годы.
Знаешь самую страшную казнь? Капля воды на темечко. Вот коммуналка — это та самая капля воды и есть.
Если бы у вас в голове был юэсби порт, я бы вам флэшки со знаниями воткнула, и все дела, а так придётся по старинке – зубрёжкой и тренировками.
– Разве мины ваши удержали немцев? Разве дзоты? Черта с два, дорогой мой друг, черта с два… Вон тот Ванька и Петька, которые лежат сейчас в соседней палате и дуются в домино, вот этот самый наш Ларька – покоритель дамских сердец, оставивший свою ногу где-то у Тракторного завода. Вот этот бетон, который сдержал немцев. А вы говорите – «линия Мажино»… Да плевать я на нее хотел со всеми ее лифтами и электрическими поездами. Она превращает бойца в бабу, в автоматический пулемет… Стойте, стойте, не перебивайте меня! Вы читали корреспонденции Белякова – кажется, Белякова или Байдукова, не помню уже, – об американских лагерях в Аляске? Теплая и холодная водичка, электрические печки… Не читали? Прочтите… Обязательно прочтите. Очень поучительно… Или вот в ту войну. Брат мой был во Франции с экспедиционным корпусом. Прапорщиком. Два «Георгия» заслужил. Сейчас инженером где-то в Новосибирске. Вы бы поговорили с ним. Он бы уж вам понарассказывал, как там англичане воевали. Нация спортсменов… Каждое утро душ, какао и прочие деликатесы… А как в окопы попали, коснулись матушки-земли, так сразу половина в лазаретах оказалась… Нет, все чепуха… Косолапый наш Иван, сморкающийся в пальцы и бреющийся раз в неделю, войну делает… Он, голубчик мой, только он…
То, что делает человека человеком, - это разум.
Тела погибших, завёрнутые в шерстяные ткани, были опущены в песок и засыпаны под звуки тягучей, печальной песни. Мать-Земля принимала своих детей, навсегда ушедших из этого мира. Принимала в себя с горькой готовностью и молчаливым смирением. Она давала жизнь, а люди обращали жизнь в смерть. И возвращали эту смерть ей.
Почему?
Почему люди не могут по-другому? Что с ними не так?
Язык мой – враг мой. Был бы он короче – была бы жизнь длиннее.
Сентиментальность - коварная, предательская штука. Нельзя трогать мгновения, нельзя их повторять.
– А я скажу, милая Эмма, что он настолько занят мыслями о том, как в нее не влюблен, что я не удивлюсь, если в конце концов он все-таки в нее влюбится. Только не бейте меня.
- И что вы тогда сделали?
- Ничего. Наша вторая лодка также остановилась. Мы стали ждать. Подводные лодки - медлительные и неповоротливые. В основном они просто стоят на месте. Ожидание у нас получается лучше всего.
«Тощая свинья – такая же редкость, как яйца у пугала»
Безумие - это не зло, но зло всегда безумно.
Его величество посмотрел на часы, сверил их с теми, что стояли в гостиной, а также с церковными, что на площади, перед окнами; затем подкрутил завод и вторично на них взглянул.
— Весь вопрос в том, — сказал он, — спешат мои часы или отстают. Если отстают, мы меняем продолжать завтракать. А если спешат, тогда есть еще надежда спасти принца Обалду.
– Л'орик говорит, ты предал Арэн. Что ты в ответе за тысячи смертей, когда т'лан имассы обрушились на восставших.
– У всех бывали плохие дни, Скиллара.
Лондон не знала, что должна была быть мертвой. Иначе не смеялась бы так громко, широко открыв рот, так свободно.
Что действительно хорошо, так это то, что Рождество наступает для всех. Даже для таких, как я, – кто видит только Луну.
Вер много, а дух один. И в тебе, и во мне, и в нем. Значит, верь всяк своему духу, и вот будут все соединены. Будь всяк сам себе, и все будут заедино.
С Джоном Такером так же горячо, как в аду, а трахается он как бог, делая это настолько неторопливо, словно в его жизни вообще нет поводов для беспокойства.
...барашек ему прямо в глаза так и глядит. Жутко ему стало, Ермилу-то псарю: что мол, не помню я, чтобы этак бараны кому в глаза смотрели; однако ничего; стал он его этак по шерсти гладить, - говорит: "Бяша, бяша!" А баран-то вдруг как оскалит зубы, да ему тоже: "Бяша, бяша..."
Мы всегда боимся того, что однажды едва не случилось… Пожалуй, даже больше, чем того, что уже произошло.
Слепое подчинение. Зависимость от чужих мнений и особенности менталитета. Консерватизм и пассивное соглашательство. Стоит только научить наших людей чему-то предположительно благородному, идущему на пользу обществу, и они сами убедят себя в том, что занимаются чем-то хорошим и добрым, даже если это простой донос. Это так трогательно.
...в конце концов, небо везде одинаково синее, и ветер дует ровно так, как в краю, где тебе посчастливилось родиться.
... люди в большинстве своем ценят только то, что стоило им денег. Нравится нам это или нет, но это так.
Внешний мир - это то, где мы просыпаемся каждое утро нашей жизни, место, где
волей-неволей мы должны пытаться прожить. Во внутреннем мире нет ни работы,
ни монотонности. Мы посещаем его только во сне и размышлениях, и его
странность такова, что мы никогда не сможем отыскать одного и того же мира в
двух случаях, следующих один за другим. Что удивляться, следовательно, если
человеческие существа в своем поиске божественного, в общем и целом,
предпочитали смотреть внутрь! В общем и целом, но не всегда. В своем
искусстве не менее, чем в своей религии, даосы и дзэн-буддисты смотрели за
пределы видений, в Пустоту, и сквозь Пустоту - на "десять тысяч вещей"
объективной реальности. Из-за своей доктрины воплощенного Слова христиане
должны были бы быть способны с самого начала принять сходное отношение ко
вселенной вокруг себя. Но из-за доктрины Грехопадения сделать это им было
очень трудно. Всего триста лет назад выражение тщательного отрицания мира и
даже проклятия мира было и ортодоксальным, и понятным. "Нам не следует
изумляться ничему в Природе, кроме одного лишь Воплощения Христа." В
семнадцатом веке фраза Лаллемана казалась разумной. Сегодня в ней звенит
безумие.