реальность, она как грабли, лучше всех объясняет причины и следствия, причём наглядно и больно.
Не для того на свете мы живем, Чтоб смерть застала нас в блаженной лени!
Каждый из них интуитивно понимал, что основа семьи — компромисс и готовность прощать. Два человека дополняют и уравновешивают друг друга.
– В моей сестре горит пламя, – сказала я, – и я не хотела, чтобы оно досталось тебе.
Вы когда-нибудь замечали какие великолепные произведения искусства порой создают психически больные пациенты, даже те, кто не имеет необходимых знаний или опыта? Это заставляет поднять вопрос о природе творчества. По мере того как наши пациенты выздоравливают, их работы становятся все хуже и хуже. Мощь и оригинальность исчезают. К моменту полного выздоровления те вещицы, которые они создают, уже не имеют никакой ценности.
Насчет злобности, так это — чистой воды вранье. Я — белый, мягкий и пушистый... просто сейчас болею и оттого временно стал сердитым, вредным и колючим..
– Ты считаешь его замечательным, потому что он дал тебе одежду. Не будь дурой. За всем этим что-то кроется. Я знаю. Почему он боится? Что он скрывает? Для чего мы ему нужны? Обыщи весь дом, посмотри столы и прочти письма. Сделай это сейчас же. Ты обязательно найдешь что-нибудь, если поищешь...
В туалетном столике было два ящика, и девушка подошла к нему, желая побыстрее закончить осмотр, вернуться к Эллису и сказать ему, что он был не прав. Она выдвинула один из ящиков и вздрогнула, увидев длинный острый нож с рукояткой из слоновой кости. На узком лезвии засохли ржавые пятна, и девушка догадалась, что это кровь.
На войне узнаешь людей по-настоящему. Мне теперь это ясно. Она — как лакмусовая бумажка, как проявитель какой-то особенный. Валега вот читает по складам, в делении путается, не знает, сколько семью восемь, и спроси его, что такое социализм или родина, он, ей-богу ж, толком не объяснит: слишком для него трудно определяемые словами понятия. Но за эту родину — за меня, Игоря, за товарищей своих по полку, за свою покосившуюся хибарку где-то на Алтае — он будет драться до последнего патрона. А кончатся патроны кулаками, зубами… вот это и есть русский человек. Сидя в окопах, он будет больше старшину ругать, чем немцев, а дойдет до дела — покажет себя. А делить, умножать и читать не по складам всегда научится, было б время и желание…
Разговаривая мыслями, невозможно лгать.
– Приручают животных. – Я не знаю, слова вырвались сами.
– И женщин, – с нажимом произнес Ирэнарн.
– Животных, – непримиримым шепотом повторила я. И добавила: – Женщин – любят.
Люди – те же роботы, но их программы прописаны вырабатывающимися гормонами и первичными инстинктами. Людьми легко манипулировать. Их поведение легко предсказать, их легко обмануть.
Голод и брезгливость – понятия несовместимые.
Молчание - хорошее оружие;
Поедание мяса - человеческий инстинкт. А то, что называют вегетарианством, противоречит этому инстинкту. И поэтому оно противоестественно.
Фрэнк видел змею, свернувшуюся кольцами на полусгнившем коврике у камина, - жуткое подобие любимой комнатной собачки.***- Согласись, это, наверное, довольно скучное занятие - быть Шляпой.***- Ох, да скорее же, - вздыхал Рон, массируя себе желудок.
- Ну, Рон, распределение гораздо важнее еды, - попробовал поспорить Почти Безголовый Ник.
- Конечно, если ты уже умер, - огрызнулся Рон.***Странно, когда чего-то страшишься и отдал бы все, лишь бы замедлить время, оно, наоборот, мчится, как сумасшедшее.***- Вчера вечером я сидела, погруженная в рукоделие, как вдруг ощутила внезапный порыв. Я встала, села перед шаром и устремила взор в его кристальные глубины. И увидела, что кто-то на меня глядит. Как, по-вашему, кто?
- Старая безобразная мышь в огромных очках? - закатив глаза, прошептал Рон.***- А я, Игорь, не стал бы утверждать, что знаю все секреты Хогвартса, - добродушно ответил Дамблдор. - Не далее как сегодня утром отправился я в туалет, свернул не туда, и очутился в прелестной, совершенно незнакомой комнате с превосходной коллекцией ночных горшков. Позже я вернулся получше осмотреть ее, а комнатка-то исчезла. Я, конечно, все равно ее отыщу. Возможно, она доступна только в полшестого утра, а может, когда месяц в фазе одна четверть или когда слишком полный мочевой пузырь.***<...> мы сильны настолько, насколько мы едины, и слабы настолько, насколько разъединены.
Моя семья никогда не интересовалась спортом. Зато мы все большие и верные поклонники слоеных пирожков, эклеров, пирогов с вареньем, тортов, пирожных, булочек, бисквитов, пропитанных вином и залитых сбитыми сливками, а также знаменитых пирогов с сыром и брокколи, сандвичей Рубена и всех прочих блюд, которые готовит моя мать. Мы без сожаления променяем переживания и славу всех игр и турниров, придуманных человечеством, на семейный обед за разговорами и смехом, который не стихает до последнего глотка кофе.
Потребность в уединении не подразумевает неприязнь к обществу. Наоборот: тихие люди стремятся глубоко понимать то, что происходит вокруг них, и поэтому перерабатывают это особенно интенсивно. Они должны приложить усилия, чтобы вникнуть в ситуацию, которую обсуждают их собеседники.
Наши жизни и наши смерти – просто нелепая случайность. В них нет никакого смысла. Никакого предназначения. Есть здесь и сейчас – и этим надо уметь наслаждаться. А не угрюмо ждать финиша, надеясь на то, что он окажется фееричным.
На смертном одре нас пугает не сама смерть, а риск того, что нас забудут.
И никому из присутствующих, начиная с священника и смотрителя и кончая Масловой, не приходило в голову, что тот самый Иисус, имя которого со свистом такое бесчисленное число раз повторял священник, всякими странными словами восхваляя его, запретил именно все то, что делалось здесь; запретил не только такое бессмысленное многоглаголание и кощунственное волхвование священников-учителей над хлебом и вином, но самым определенным образом запретил одним людям называть учителями других людей, запретил молитвы в храмах, а велел молиться каждому в уединении, запретил самые храмы, сказав, что пришел разрушить их и что молиться надо не в храмах, а в духе и истине; главное же, запретил не только судить людей и держать их в заточении, мучать, позорить, казнить, как это делалось здесь, а запретил всякое насилие над людьми, сказав, что он пришел выпустить плененных на свободу.
Выспавшийся специалист по развитию хозяйства деловито вышел в огромный, в лучших советских традициях, зал прилёта, где витал до боли знакомый запах - смесь махорки, мочи яка и специй.
В механике существует понятие «коэффициент полезности». Так вот, у человека этот «коэффициент полезности» ничтожен. Мы ужасались, когда узнавали, что паровоз выпускал на воздух без всякой пользы чуть ли не 80 процентов пара, который он вырабатывал, но нас не пугает, что мы сами «выпускаем на воздух» девять десятых своей жизни без всякой пользы и радости для себя и окружающих.
Нельзя изменить человека так, чтобы тебя не изменил он.
Радость, едва мы ею наполнились, тотчас становится привычной и улетучивается из нашего сознания, и потому воспоминание о длительной свободе радует нас недолго, а воспоминание о минутном рабстве угнетает до самого конца.
Господин Лорк тут же вскочил и сел к пианино. Он весь склонился над клавишами, пока Дина поудобнее устраивалась на стуле. Она широко раздвинула ноги, расправила зеленую бархатную юбку с каймой и поставила виолончель между коленями. Поза была далеко не женственная. Неизящная и даже непристойная. Тяжелая чувственность наполнила комнату.
Глаза у Иакова затуманились.
Когда Дина нагнулась к инструменту со смычком в руке, взору его открылась ее полная молодая грудь.
Лицо Дины под копной темных непокорных волос вдруг сделалось спокойным. По случаю приезда гостя волосы у нее были расчесаны и в них не торчали стебельки сена. Большой чувственный рот слегка приоткрылся. Глаза никого не замечали. Взгляд стал тяжелым.
Вот Дина нагнулась, и полились первые звуки - Иакова как будто ударили ногой в живот. Он знал, что это означает. Такое с ним уже случалось.
Правда, теперь это ощущение было гораздо острее. Может, потому, что все произошло слишком неожиданно.
Голова Иакова вдруг превратилась в гнездо ласточки, в котором музыка перебила все яйца. Желток и белок текли у него по щекам и по шее. Он невольно опустил голову и погасил сигару.
Оказалось, что под платьем Дины скрывается тело молодой женщины.
Наверное, эта женщина не всегда удовлетворяла требования господина Лорка своим исполнением Шуберта, об этом Иаков не думал. Он видел лишь ткань юбки, дрожавшую в такт музыке на пышных бедрах Дины.
Иаков был струнами под ее пальцами.
Смычком в ее мягкой, сильной руке.
Дыханием, поднимавшим и опускавшим ее грудь.
Он и сам поднимался и опускался вместе с нею.