Красота незыблема, вечна. Лишь те, что сражаются за неё, за обладание ею - они погибают, исчезают, теряются в песках.
Да и готовлю уж точно получше того, кто здесь сегодня кухарил.
— У меня сегодня кухарил я, — веско заметил корчмарь и замолчал, о чем–то размышляя. Потом подвигал челюстью и осведомился:
— А рекомендации у тебя есть?
Лиса закашлялась от возмущения.
— Рекомендации? А то! Несъедобную бурду делаю быстро и недорого, кто угодно подтвердит.
— Интересно получается! Дом твой. А кто был в доме, ты не знаешь? Я бы на твоем месте подумал.
— А чего мне думать-то? Пусть лошадь думает, у ней башка большая.
И самое лучшее лекарство не поможет больному, если он отказывается его принять.
— Вам угодно ходить поверх?
Такой вопрос задал нам гид, когда мы, задрав головы, рассматривали бронзовых коней на Арке Мира. Это означало: не хотите ли подняться туда? Я привожу его слова как образчик диалекта, на котором изъясняются гиды. Это племя превращает жизнь туриста в муку. Их языки не знают отдыха. Они говорят, говорят и говорят без умолку вот на таком жаргоне. Никакое наитие не поможет понять их. Если бы они, показав вам гениальное творение искусства, или всеми почитаемую могилу, или тюрьму, или поле битвы, освященное трогательными воспоминаниями, историческими традициями и чудесными легендами, отходили в сторону и умолкали хотя бы на десять минут, чтобы дать вам возможность предаться своим мыслям, это было бы еще не так скверно. Но их навязчивое кудахтанье перебивает любые грезы, любые поэтические раздумья. Порою, созерцая какой-нибудь из моих старых кумиров, поразивший меня много лет тому назад, еще на картинке в школьном учебнике географии, я чувствовал, что готов отдать весь мир, лишь бы этот попугай в человеческом облике провалился тут же на месте и не мешал бы мне взирать, грезить и поклоняться.
"Опаснее пути туда только путь обратно."
Смотрите, — говорит фотография, — вот что это такое. Вот что делает война. И ещё вот что. Война терзает и крушит. Война вынимает внутренности. Война выжигает. Рвёт на части. Война — это гибель.
Далеко не каждый сможет стать вторым Моцартом или Колтрейном. Но мы можем избежать посредственности, найдя работу, которая нас по-настоящему увлечет.
Меня иногда спрашивают:
— Неужели в жизни вы не встречали сволочей? Почему о них не пишете в своих книгах?
— Встречал сволочей и предателей. И немало. Но все они крепко-накрепко заперты в мусорном ящике моей памяти. И вход им в мои воспоминания строго запрещен.
Наконец Ланрезак заговорил. Он отдал приказ об общем отступлении. Он знал, что его сочтут паникером, которого следует отстранить от командования, что, кстати, и случилось потом. Он вспоминал, что сказал одному из своих офицеров: «Нас побили, но это зло еще можно исправить. Пока живет 5-я армия, Франция не потеряна». Эта фраза напоминает строку из мемуаров, но, возможно, он и произнес ее. В трагические моменты звучат выспренние слова, особенно на французском языке.
Друзьями можно быть всю жизнь. Статистика здесь более благоприятная по сравнению с любовными отношениями.
— Когда монстр не монстр? — Ох. Когда ты любишь его.
Это был внимательный, приятный, утонченный, человек, чутко реагирующий на любые, даже самые ничтожные ошибки окружающих, только не на свои собственные.
Тот же клерк вызвался забронировать ей номер по телефону, а на вопрос смерти, сколько она ему должна, ответил с улыбкой: Сочтемся. Так уж водится — люди сбалтывают что в голову придет, бросают слова на ветер и не дают себе труда минуточку подождать и задуматься о последствиях. Сочтемся, сказал служащий турагентства, с неизбывным мужским самодовольством воображая себе приятную, по всей вероятности, встречу в ближайшем будущем.
Только надуманная любовь поддается укрощению, истинная же не слушает приказов, и спастись от нее нельзя.
-Фаина Георгиевна, как вы думаете, почему у мужчин красивая женщина пользуется бОльшим успехом, чем умная?
-Деточка, это же так просто! Слепых мужчин на свете не слишком много, а глупых - хоть пруд пруди.
За Синие Горы, за белый туман
В пещеры и норы уйдёт караван,
За быстрые воды уйдём до восхода
За кладом старинным из сказочных стран.
…
За Синие Горы, за мрак и снега,
Куда не ступала людская нога,
За быстрые воды уйдём до восхода,
Чтоб золото наше отнять у врага.
Что за сверхъестественная бестия!
Жизнь — говно, — утешал он как-то нашу подругу Нэнси Бердсли, — но это не причина не получать от нее удовольствие.
Человек, когда он голоден и испытывает недостаток пищи, быстро становится очень примитивным.
Нельзя позволять своему воображению поедать себя живьем.
Йозефа вдруг осенило, что наступившее одиночество может и не означать для женщины несчастья, а, напротив, стать временем великого освобождения - если такой дар ей по силам принять. Он подумал, каково это - когда тебя судят по физическим проявлениям, а затем, по прошествии времени, - уже нет.
У вас каждый тянет врозь, а до государства никому дела нет, одному прибытки дороги, другому честь, иному — только чрево набить… Народа такого дикого сыскать можно разве в Африке. Ни ремеслов, ни войска, ни флота… Одно — три шкуры драть, да и те худые.
С чего она решила, будто ничего не уметь – это приличное воспитание?
— ВЕДЬМЫ МАТРИАРХАЛЬНЫ, — ответил Смерть. — ОНИ СЧИТАЮТ, ЧТО ГОРАЗДО ПРОЩЕ СМЕНИТЬ МУЖЧИНУ, ЧЕМ ФАМИЛИЮ.