"самое увлекательное это путешествовать между разными составляющими собственной жизни"
Ты хочешь, чтобы этот момент продолжался вечно. Ты хочешь, чтобы это был один из тех резиновых моментов, которые растягиваются до бесконечности, и только потом, когда все встает на место, мир кажется сирым и убогим.
Дети, вам нужно еще кое с кем познакомиться, - неожиданно произнес он и забрал у меня Адель. Дочка доверчиво пересела на руки к отцу. Он прошел в соседнюю комнату, где нас уже ждало трое незнакомых людей – двое мужчин в черных костюмах и женщина в сером платье. Увидев их, я растерялась. Кто они
Никогда не выделяй особо кого-либо из своих детей, чтобы не породить раздоров, когда тебя не станет.
Я не выбирала кровь в своих венах. Как и ты не выбирала свою судьбу. Мы с тобой стали такими, кем должны были стать.
Порождение тьмы, которому снятся сны, - это воистину нечто странное.
Трудно сказать, сильно ли он разозлился на меня за последнюю мою выходку. Но если включить воображение, то я бы сказала, что он выглядел чем-то средним между жгучим перцем и бешеным барсуком.
Меня обдало холодом, волосы на затылке встали дыбом. Такой же я видела у Атшары, и тогда нам со Снежей стало едва ли не дурно. И сейчас тоже. Я смотрела на кулон как на гремучую змею и не могла пересилить себя, чтобы взять его в руки.
Стены в комнате подрастающего ребенка — лучшее наглядное пособие по занимательной этнологии. Квадратные метры, на которых жизнь кипит, бурлит и обновляется, безостановочно пожирая патафикс
- У музыки нет национальности! - сказал отец. -У каждого инструмента - свой голос, и они сливаются в единую мелодию. Музыка - универсальный язык, понятный всем и каждому. Что-то вроде всеобщей религии. Я в нее верю, во всяком случае. Музыка выше любых различий между людьми!
Мода- это управляемая эпидемия,как кто-то удачно заметил.
- А-атлично! - пропела писательница. - Придумай, детка, кто там в ночи рыщет и крови твоей ищет! Великолепный способ развеяться и спасти себе жизнь! Спасибо за помощь, добрый человек!
Если мы кому-то не нужны, нам и самим стоит перестать в них нуждаться.
Решения, которые мы принимаем в прошлом, строят наше настоящее.
Красные чернила настолько широко использовались для заглавий и подзаголовков, что такая практика породила новое слово – «рубрика», от латинского rubric, то есть красная охра.
Лучше рискнуть и обрести счастье, чем прожить жизнь, так и не познав любви.
Стоит обратить внимание на то, что раньше отказывался видеть, и мир обретает другие краски.
Бог поручил мне создавать препятствия, которые вы будете преодолевать. Сопротивляясь моим соблазнам, вы могли бы привлекать в этот мир все больше и больше Света, пока, наконец, все не стало бы Светом, как это и было в самом начале.
– Раз вы здесь, – произнес я, – полагаю, я или уже попал в беду, или попаду в нее в ближайшее время.
Талисид хмыкнул.
– Вам никто не говорил, что вы поразительный циник?
– Я предпочитаю называть это богатым жизненным опытом.
— Сестра? — нахмурился подросток.
— Ошибки молодости. Подрастешь, поймешь, —пробурчал йор Вальд.
— Не советую подобным образом отзываться о матушке,– отчеканила ледяным тоном, устраиваясь за столом и раскладывая на коленях хрустящую от крахмала салфетку. — Брак был освящен в храме, тому есть свидетели. Вы пребывали в здравом уме, никто вас не принуждал.
— Милая, это неподходящая тема для обсуждения за столом, — свистящим шепотом напомнила Лайса.
— Конечно. До тех пор, пока тан Вальд выбирает выражения, я не стану поднимать этот вопрос, — чинно потупилась и опустила ложку в суп-пюре.
Папенька покрылся пятнами от моего вольного тона, но ввязываться в разборку не стал. Чуял за собой вину и понимал, что убедить меня в своей праведности будет сложновато.
Есть великая славянская мечта о прекращении истории в западном значении слова, как ее понимал Чаадаев. Это — мечта о всеобщем духовном разоружении, после которого наступит некоторое состояние, именуемое «миром». Мечта о духовном разоружении так завладела нашим домашним кругозором, что рядовой русский интеллигент иначе и не представляет себе конечной цели прогресса, как в виде этого неисторического "мира". Еще недавно сам Толстой обращался к человечеству с призывом прекратить лживую и ненужную комедию истории и начать "просто" жить. В «простоте» — искушение идеи «мира»:
Жалкий человек...
Чего он хочет?.. Небо ясно,
Под небом места много всем.
Навеки упраздняются, за ненадобностью, земные и небесные иерархии. Церковь, государство, право исчезают из сознания, как нелепые химеры, которыми человек от нечего делать, по глупости, населил «простой», «Божий» мир, и, наконец, остаются наедине, без докучных посредников, двое — человек и вселенная:
Против неба, на земле,
Жил старик в одном селе...
Мысль Чаадаева — строгий перпендикуляр, восставленный к традиционному русскому мышлению. Он бежал, как от чумы, этого бесформенного рая.
Кажется, судебная система так и не уловила иронии в том, что гомосексуальных мужчин помещают в тюрьму, полную одних только мужчин.
First fun, then heck, then hell. Was he in heck or hell now? On the border, he decided.
Когда что-то важное было так просто сделать?
Гомер был сущим щенком, насколько вообще щенком может быть представитель кошачьих, — он одаривал всех щенячьей любовью, а когда играли с ним — испытывал щенячий восторг.