При слове “депрессия” отец поднял голову от тарелки, словно услышал зов. Он был психиатром и считал определенный набор лексики как бы синонимом собственного имени. В его голове “Эй, Ален Гедж, привет!” легко заменялось на “у него/нее склонность к депрессии”, “у него/нее абулия”, “он/она не справляется с эдиповым комплексом”. Полю казалось, что все это действует как кодовые слова, активирующие убийц, разве что у отца они активировали “архиважный” тон.
Когда друзья у тебя за спиной подкатывают к твоей же девушке, то имя у них одно - гниды. Следует выводить таких из ближнего круга и больше не поворачиваться к ним спиной. Ну а по возможности - учить, сквозь боль и слезы, что женщина друга - пола не имеет.
Обманывают того, кто хочет быть обманутым…
– Скажи мне, светлейшая дева, – начинает он столь медленно и спокойно, что хочется уже начинать отползать в сторону кладбища, – что мне делать с тем фактом, что у меня очень хороший слух?– Ухудшать? – пробую предложить я
Антиобщественное поведение и дефективность имеют с точки зрения культуры 2 одну природу, во всяком случае заслуживают одного и того же наказания. Пожалуй, ярче всего представления культуры о сходной природе преступности и ненормальности проявились в идее создания тюремно-психиатрических больниц.
Классика – это как раз некогда современная пьеса, пережившая свою эпоху и благодаря художественности оставшаяся интересной публике.
Когда я рисую людей, я иногда вижу их души, и поэтому мне известно следующее: у мамы на месте души огромный подсолнух, настолько большой, что остальные органы в теле едва умещаются.
Я брезглив к любви без чувства, где слышны лишь чмок да чмок.
Каждый попаданец, по сути, злостный плагиатор. Ибо все, что у попаданца есть преимущественного — это послезнание. Закон жанра. Хорошо еще, что тут никому промежуточный патрон не нужен, а то бы я выдал рецепт любому желающему. Все равно он без автомата вещь бесполезная. Тут пока и пушки-то нормальной ни у кого нет, только кустарные бомбарды, сваренные из полос плохого железа.
– Шакс с девушкой… – задумчиво проговорил парень, опускаясь на стул рядом со мной. – С трудом! Своими глазами не увидел бы – не поверил. Миледи, позвольте у вас спросить, чем же привлек вас этот седой пройдоха?
– Умением плавать.
Со слов «нам нужно поговорить» всегда начинаются неприятности.
— Зря вы сюда забрались, — прошептал он. — Даже я, и то нервничаю, а ведь я уже мертвый.
"В войне изначально чести нет, так что не стоит и горевать о ее утрате."
"— Мне интересно лечить и заботиться о ком-то. Наверное, я бы могла быть врачом, если бы не моя боязнь людей и если бы мне не грозила смерть от чужой крови… Или слюны… Или мочи, или желудочного сока, или околоплодных вод, или рвоты…
— Все-все! Я понял! Профессия врача тебе не подходит.
— И я подумала, что могла бы лечить того, на кого у меня нет аллергии.
— Меня?
— Сейдж, ты невыносим! Животных! Собак и кошек, лошадей и голубей, хомячков и зайчиков! Мне можно к ним прикасаться! И мне нравится к ним прикасаться. Я хочу быть ветеринаром. Что думаешь?
— Я думаю, что мне ужасно повезло с сестрой, – приобнял меня Сейдж. – Она такая добрая, умная и красивая. И любит зайчиков! Мой детектор милоты сейчас сломается к чертовой матери…"
Многие юристы допускают, что всякие разговоры о правах, при отсутствии достаточной силы, чтобы отстоять их, являются одним из видов празднословия.
Проще всего уничтожить. И гораздо сложнее начать сначала, когда все потерял.
миры разные, а пороки все те же - власть, зависть, деньги, могущество
… Когда-то давно Гордеев спросил у Насти, как ей удается выдвигать порой совершенно невероятные версии. Она тогда ответила, что версии кажутся невероятными только тем, у кого мышление физика. Физик проверяет первые 99 чисел, убеждается, что все они меньше 100, из чего и делает вывод, что вообще все числа меньше 100. Ведь 99 экспериментов — вполне достаточно для научного вывода. А у нее, Насти, мышление гуманитария, испорченного математикой, а для математика все числа равноправны и имеют равную вероятность проявления — и бесконечно большие, и бесконечно малые…
- Очень приятно познакомиться, хавен Крэу. Я слышала о вас много хорошего...
- Какая милая ложь, - хмыкнула я.
- Рада, что вам понравилось
Наверное, нам просто надо было сбросить напряжение. А теперь можно вернуться к ежедневной депрессии.
- Я не нуждаюсь ни в чьих приглашениях, - с кривой усмешкой, от которой даже у меня кровь в венах стыла, заявил Аржис. Сбившись с шага, я предпочла и вовсе остановиться. - Что?! - Не притворяйся, ты поняла. – Разгонять мои страхи никто не собирался. – Мы пришли без приглашения и сейчас наведем тут шороху.
Добросердечие уместно, только когда младенцам слюнявчики подвязываешь. В реальной жизни за гуманизм не дадут и ломаного медяка. Слабых сожрут первыми, добрых — вторыми. А выживут только сильные и жесткие, те, кто не позволяет себе делать глупости, руководствуясь совершенно бессмысленными эмоциями.
Голос отца в голове с металлическим лязгом чеканил максимы. Алекс ненавидел его. Этот голос. За то, что он никогда не затыкался. За то, что держал на поводке, строго поддергивая сворку. А еще за то, что голос всегда был прав.
Стоило старшему Фениру договорить, как все присутствующие в зале повернули головы к нам. Смотрелось это жутко, учитывая повисшую гробовую тишину и то, что сделали они это одновременно.
— Репетировали, наверное, – предположил Виктор шепотом. – Хорошо как повернулись, а? Не убей я высшего дохинай, побывав на изнанке и увидев самый страшный свой кошмар, сейчас бы со страху обос…
Но нет, он мне категорически не нравится. По шкале симпатий от нуля до ста — твердая минус тысяча в обратную сторону от «нравится».
Она же граната в вате! С виду мягкая и пушистая, а не понравится что, то так рванет....