Родители нужны для того, чтобы любить нас без всяких условий, беспричинно и даже вопреки всякой логике
",..если женщине дать возможность заниматься тем, что ей нравится и к чему лежит душа, то своим усердием и рвением в работе, она может заткнуть за пояс любого мужчину."
Моруа утверждает, что нельзя жить сразу в двух мирах – действительном и воображаемом. Кто хочет и того и другого – терпит фиаско. Я уверен, что Моруа ошибается: фиаско терпит тот, кто живет в каком-нибудь одном из этих двух миров; он себя обкрадывает, так как лишается ровно половины красоты и мудрости жизни.
Я всегда прежде жил в двух измерениях. Одно без другого было для меня немыслимо. Их разделение сразу превратило бы искусство либо в абстракцию, либо в плоский протокол. Только слияние этих двух стихий может создать искусство поистине прекрасное. В этом, может быть, и заключается сущность мовизма.
То есть, в тот момент, когда оживший страж этого города, явившийся в наш мир Ангел Господень, ринулся на битву с древней нечистью, первое, что ты сделал - это хапнул кусок статуи на память?
...я знаю, что по-настоящему важно. И это вовсе не потери.Важнее всего память. Раны исцеляются. Боль проходит. Любовь остаётся.Мы остаёмся.
Бабуля права: нам следует заняться работорговлей.
Много монгольской крови пролилось и на пашнях урусутов, и в их дремучих лесах, и в Кипчакских привольных степях… Еще более пролилось крови мирных народов, сопротивлявшихся беспощадному войску кочевников. Все это делалось для величия и ужаса монгольского имени.
— «Он не воскреснет от того, как сильно ты истязаешь себя.»
Как вдруг на улицу опустилось благоуханное белое облако. Он удивился: «Что это?» – и услышал в ответ: «Вы же видите, облако. Облака на парижских улицах не редкость. Но вы, наверно, чужеземец, коли вас это удивляет». Облако лежало на мостовой как белая пена, похожее на большого лебедя. Многие дамы подбегали к нему, отщипывали по кусочку и прелестными жестами прикрепляли к шляпкам или в шутку бросали друг дружке, так что они повисали на платьях. «Ох уж эти парижане! – думал он. – Посмеиваются слегка над удивленным чужеземцем. Но разве же и сами они не дивятся каждый день красотам своего города!»
«Ведь очень важно выглядеть на все сто, а по особым случаям – тем более, и здесь косметика – лучший друг девушки. Немного помады, компактной пудры и румян – и никто никогда не догадается, что творится у тебя в душе. Никто не узнает, что тебя еще немного покачивает, не увидит синяков под глазами. А сидящий как перчатка – благодаря правильно подобранной грации – темно-красный костюм успешно скроет увеличившуюся на целый дюйм талию и тот факт, что разбитые мечты уходят сейчас вместе с кровью, впитываясь в толстые прокладки из хлопка. И никому совершенно не обязательно знать, что тебе кажется, будто тебя вывернули наизнанку.»
Жертв, сказал он, всегда требуют во имя чего-то возвышенного, спасения человечества или уж, по самому скромному счету, народа и фатерлянда; еще не случалось, кажется, чтобы кто-нибудь от кого-нибудь потребовал жертв во имя чего-нибудь нехорошего, ГУЛАГа или Освенцима. Поэтому, Паша, как только мы начинаем делить жертвы на оправданные и не очень оправданные, мы неизбежно кончаем ГУЛАГом. Ради коммунизма требовать жертв нельзя, а ради демократии, значит, можно? Ни одна жертва не оправданна, все вопиют к небу. А русская так называемая интеллигенция разве не во имя высоких идеалов готовила революцию? Как же, народ страдает, а вы тут пишете стишки о цветочках? Нет, пойдите и пострадайте… Ему, Константину Павловичу, бесконечно жаль этих трех мальчишек, погибших под танками, просто жаль их и все. Паша, может быть, думает, что их жертвы не напрасны, что декабристы разбудили Герцена и что из искры возгорится пламя. Он, Константин Павлович, не думает так. Он думает, что все жертвы напрасны, все без исключения бессмысленны. В этой бессмысленности и заключается, может быть, их сокровенный смысл. И совершенно неважно, как называется очередной хрустальный дворец, ради которого требуют очередной крови. Он не стоит этой крови никогда; никогда.
Говорят, тот, кто переживает клиническую смерть, видит свет в конце туннеля или собственное тело на операционном столе или кровати. Я ничего не видела. Просто темнота и все.
Пока ты сражаешься с темнотой, ты находишься среди света.
Глядя на роскошные волосы, шикарные фигуры и идеальную кожу, я почувствовала, как меня нежно обнимает матушка-природа : "Ева, послушай, я должна тебе признаться. Я - не твоя мать. Ты у меня приёмная!"
У человека в жизни есть много предназначений. Но одиночество к ним не относится.
Духи ведь как дети – их нельзя бросать без присмотра. Они от этого дичают.
Наша история началась трагично, но пусть закончиться хорошо.
Помни: твое имя выгравировано у меня на сердце.
Это невидимое покровительство одновременно и трогало, и раздражало инженера. Сознание собственной слабости перед лицом могущества этой таинственной силы было оскорбительно для этого гордого человека, тем более, что в великодушии их покровителя, отнимавшего у них какую бы то ни было возможность выразить свою благодарность, было нечто презрительное. Этот оттенок пренебрежения даже умалял в глазах инженера ценность самих благодеяний.
Желание личного духовного роста, медитации и прочее – это, конечно, прекрасно, но может таить опасность роста эгоизма и гордыни, и иногда лучшей духовной практикой будет собрать мусор в ближайшем лесу.
У Рихтера существует план занятий. Те часы, которые он недозанимался, записываются им как долг и потом отрабатываются.
Иногда самое лучшее - считать то, что с тобой происходит, сказкой, делать вид, что это все понарошку, не взаправду. Я уже так делала - например, когда папа от нас ушел, а другой раз, когда в школе два парня обзывали меня "шлюха" и "придурочная", и слова вылетали у них изо рта, как будто какашки. Если притворится, что это сказка, то можно смотреть на все как бы со стороны или как если бы все происходило внутри стеклянного шара.
Просто поразительно, как много людей не верят в то, что могут учиться и научиться, и насколько больше людей считают, что учиться очень трудно.
экспериментальной называют неудавшуюся литературу. Удавшаяся в определениях не нуждается.
Троица - вся земля травой покроется! Три последующих дня мать Земля именинница! Поэтому нельзя к оной киркой да лопатой касаться. Это великий!