Все это время я мечтал ровно о том, о чем мечтают все на свете неудачники. О книге, которая открыла бы для меня двери славы и богатства. Чтоб научиться, чтоб стать большим писателем, я даже некоторое время работал негром (или гострайтером, как говорят сейчас, чтоб было пополиткорректней) у одного детективщика, который, в свою очередь, выходил под несобственным именем, под именем американца, как артисты спагетти вестернов. Мне очень нравилось работать в подобной тени (под маской Иного, маскировавшегося Иным). Сочинять детективы было занятием легче легкого, достаточно было повторять стилистику Чандлера или на худой конец Спиллейна. Но когда я попробовал набросать кое что свое, я понял, что любое описание пропускаю через художественный прецедент; я не могу сказать, что герой гуляет в ясный и солнечный полдень, а говорю «гуляет в пейзаже Каналетто». Так же работал и Д’Аннунцио. Желая сказать, что некая Костанца Ландбрук была такой то и сякой то, он делает ее «похожей на создания Томаса Лоуренса». Елену Мути он описывает как существо, чьи черты напоминают профили молодого Гюстава Моро. Андреа Сперелли приводит ему на память «Портрет неизвестного» из галереи Боргезе. Поэтому, чтобы читать Д’Аннунцио, надо иметь под рукой альбомы по истории искусства всех времен и народов.
Если Д’Аннунцио был скверный писатель, это не значило, что таким же скверным должен стать и я. Чтоб защититься от угрозы цитирования, я решил ничего не писать.
Каким кретином надо быть, чтобы пытаться заморозить русского до смерти?
Он, конечно, тот еще гад. Но гад невозможно красивый.
...мы, приматы, лучше всего обучаемся, когда нас бьют по голове палкой.
...ничего страшного, мистер Шепард! Я - то думала, что у нас как обычно! Все говно к нашему берегу! Но наша девочка сегодня - королева бала! Сначала оборотень, потом дракон…
И, между прочим, если сидеть сиднем и перебирать в уме чужие несчастья, изменений к лучшему в своей собственной жизни еще долго можно не ждать. Если хочешь получить результат — действуй!
Как говорится, "недостающее звено". Ну, недостает, и черт с ним, обошлись бы и без него!
Богатства услаждают плоть, но губят душу.
В нашем прошлом лежит наше будущее. Своими собственными руками и решениями мы можем проклясть или спасти себя. За что бы вы не брались, прикладывайте к этому, как можно больше усилий. даже если вы лишь гоняетесь за не имеющей конца радугой, вы возможно никогда не доберетесь до конца, но во время своего пути вы обязательно встретите людей, которые станут для вас всем миром и создадут такие воспоминания, которые обязательно согреют вас даже в самые холодные ночи.
- Никогда не любила историю.
– Тяжело запоминаешь даты?
– Легко вляпываюсь в события, - возразила я.
Наш бюрократизм страшен, когда думаешь: это не нарост на теле государства, — нарост можно срезать. Он страшен, когда думаешь: бюрократизм и есть государство.
Мы есть друг у друга. С остальным разберемся
В маленьком городке слухи всегда являются самым ходовым товаром; на людей навешивают ярлыки воров и мошенников, их обвиняют в семейной измене и объявляют сумасшедшими на основании самых ничтожных доказательств и самых диких умозаключений. Я заметил, что часто разговоры порождаются всего-навсего скукой — вспомните, как изображены маленькие городки в произведениях большинства писателей, от Натаниэла Готорна до Грейс Металиес — не наивна ли большая часть этих странных слухов, возникающих на улице, в бакалейной лавке, в парикмахерской, словно люди изначально не ждут от жизни ничего, кроме зла и низости, даже готовы изобрести их, если надо, а подлинное и сознательное зло может при этом быть выше их понимания и восприятия, даже когда плавает прямо под носом, у всех на виду, как волшебный ковёр в сказках тех самых "грязных ай-рабов".
Грузовик дяди Отто
Мужчине всегда следует посмотреть чуточку вперед перед тем, как сделать прыжок
– Собаки быстро забывают плохое, – ответил мне Андрей.
– Вот бы и с людьми такое работало, – вздохнула я.
Дурные опасения имеют дурную привычку сбываться
Эх, мужчины! От пяти до пятидесяти лет все ведут себя одинаково – украшают копье в спине веселыми рисунками и старательно охраняют его от посягательств эскулапов.
позадиосталась неловко протянутая рука лекаря – кажется, он пытался схватить меня за руку, но промахнулся. И хорошо. Потому что руки у него были жирные.
Остальные бездельники пускай идут с тобой.
Правда, я не верующий. Но правильнее - я, отстранивший от себя решение этих вопросов. Они выше меня. Я знаю только, что бога, управляющего миром согласно законом любви, нет. А другого бога я не знаю и знать не хочу.
А для нас важно иное: все разумное, что есть в каком бы то ни было измерении, связано друг с другом, не может существовать друг без друга. Разум, на самом деле, — симбиоз. Пока не возникает этот симбиоз, нет и разума. Нигде — ни в нашей Вселенной, ни в какой иной. Только — вместе. И когда рождается симбиоз, идет непрерывный обмен информацией, совершенно неосознаваемый, это даже не инстинкты, это глубже, но каждый из нас — ты, Галя, и Тамара тоже, и Евгений, и все — связан со всем, что есть разумного в тех, параллельных, мирах, фу, это название мне очень не нравится, оно в зубах навязло, оно мешает правильно понимать, но другого я не придумал, не до того было, мне это название не мешает, а вы не обращайте внимания… Я назвал эту связь третьей сигнальной системой. Первая сигнальная — наши чувства, ощущения, то, чем мы осознаем этот мир. Вторая сигнальная — речь, то, чем мы связаны с себе подобными. И третья — то, что объединяет нас, разумных, живущих во всех мыслимых и немыслимых измерениях мира. Человек не может жить без первой сигнальной системы — он будет слеп, глух, не будет осязать, обонять, останется камнем. И без второй сигнальной он тоже не проживет — без общения с себе подобными. И, конечно, без третьей — хотя общение это и проходит вне сознания. Таковы уж законы природы. Муравей, наверно, тоже совершенно не понимает, что сам по себе он — ничто. Но каждая система, особенно столь сложно организованная, неизбежно дает сбои. Рвутся какие-то тонкие нити или, наоборот, что-то соединяется воедино. И редко, очень редко, наше знание об иных измерениях мира всплывает в подсознание, еще реже — выше, в область сознательного. Так уж устроен мозг человека, что если это случается, то практически всегда — у женщин. У женщин с их эмоциональным разумом, с их способностью принять, не понимая, с их умением чувствовать глубину мира. И тогда рождается ведьма. Женщина, которая сознает то, что никому больше не дано осознать в себе. Всплывает знание, не переработанное разумом, оно первично, как мировой шум, возникает то, что зовется ведовством, связью с дьяволом. Мы глумимся над всем этим, не понимаем, откуда что идет, и почему противоречит известным физическим законам. Ничего ничему не противоречит — просто явления эти описываются общими для всех измерений законами природы. А наши — лишь частные случаи, приближения к узким физическим условиям той Вселенной, где живем мы, люди. Законы эйнштейновской динамики вовсе не отменяют известных законов Ньютона, просто люди ушли вперед — от частного знания к более общему. К общим же законам единого мира мы и близко не подступились. Собственно, только сейчас, может быть, поймем, что эти единые законы вообще есть… Вот, к примеру, один из последних шагов алгоритма: среди измерений, в которых мы существуем, не сознавая того, может быть — нет, наверняка есть, теперь я уверен в этом — такое, где понятие времени как свойства материи отсутствует, его нет, и это измерение способно стать — нет, не способно, а действительно становится — мостиком между нашим прошлым и будущим… И уж совсем редко, может, раз в тысячу лет, рождается женщина, способная не только ощущать в себе нечто такое, способная не только быть ведьмой, но и описать надежно и верно, нарисовать словами или красками.
Есть науки, которые являются уделом только богатых. Ибо нищий, занявшийся древними греками, так и сдохнет в нищете под забором, потому что древними греками не заработаешь себе даже на костюм, в котором можно выйти на трибуну университета и прочитать лекцию об этих самых древних греках.
Да и что такое любовь? Влечение сердца? Страсть? Желание совместной жизни? А может, просто сиюминутное удовлетворение своего ego, требующего сердца другого человека, как дитя требует игрушки? Требует. А после, наигравшись вдоволь, ломает ее и бросает… И это называется любовью. Но, с другой стороны, есть те, которые любят всю жизнь одного и не бросают. Но, может, тогда это уже не любовь вовсе, а привычка или привязанность, что-то наподобие близости родственников? Зачем же называть это любовью? Как глупо читать в романах: “Они любили друг друга все эти сорок лет”. Как это пошло…
Открой душу... успокой сердце... и тащи свою задницу на работу, за тебя ее никто не сделает.
Из бортового журнала "Кочевника"
... а теперь я закрою глаза, и все это исчезнет - дорога, опасности, поджидающие нас за каждым поворотом, и эти чужие, едва знакомые мне люди - сколько волнений подряд может вынести человек, сколько раз у него екнет сердце, собьется дыхание до момента, пока ему не станет все равно и все, происходящие вокруг него, не превратиться в бессмысленные, полуреальные декорации?