К 2015 году, продолжает Ву, мировая паутина, еще недавно – «привольный луг, где дилетант и эксцентрик могли утолить свой интерес в любой области», оказалась захвачена «коммерческим мусором, по большей части адресованным самым низменным человеческим инстинктам – тяге к подсматриванию и «щекотке». Существуют «обширные области тьмы», такие как «области льстивых рейтингов и псевдоисторий о знаменитостях», и они осваиваются «ради единственной цели – побудить читателей бездумно щелкать мышкой и делиться контентом, попутно распространяя рекламу, словно вирусный насморк».
... первая влюбленность быстро проходит. Мы взрослеем, и вместе с тем меняется система ценностей, наше восприятие противоположного пола.
Ивата несся сквозь огонь и разруху, всем сердцем разделяя общую беду. А Токио застыл с в безмолвии - так ребенок цепенеет в испуге перед разгневанным родителем.
Люди всегда безмерно удивляются, когда умирают.
Вера она такая. Слепая и совершенно тупая. Хоть в бога, хоть в нормального мужика.
А знаете почему? А потому что верить — это просто. А работать над собой — это значительно сложнее.
— Ты ей веришь, Назарыч? Что она ничего не помнит? А то очень удобно получается — в ее случае.
— Я вообще бабам не верю, — хмыкнул Назарыч. — С тех пор, как женился, третьей дорогой обхожу на всякий случай, мало ли, что у них на уме. Мне Алеськи хватает, мозг мне взрывает вечно.
— Что-то непохоже, чтобы ты сильно страдал, — усмехнулся Филин.
— Да я и не страдаю, жить зато интересно. С ней так вообще
Там, где все дозволено, можно все и доказать.
Группа людей всегда состоит из отдельных личностей, которые вовсе не родились чудовищами. Каждый когда-то был беспомощным малышом, знал материнские руки; у каждого были свои ребяческие страхи и надежды, свои детские мечты. Только редкий индивидуум из-за душевной болезни обречён превратиться в безжалостного убийцу, но ведь большинство людей — не такие.
«Как жалок человек, если самые возвышенные порывы дружбы становятся ловушками для наших ближних, и мы вовлекаем друг друга в соблазн! Мой дорогой друг, ваше предложение столь искренно, столь любезно, столь бескорыстно и столь для меня выгодно, что нужно слишком мало знать людей, чтобы не быть повергнутым в крайнее изумление и не почувствовать глубочайшей признательности. Но неужели вы приняли за чистую монету мои заявления о презрении к миру? Подумали, что я действительно достиг такой степени бесстрастия, что стою выше всех соблазнов мира? Поверили, что я не пожелаю вернуться, если меня призовут занять прежнее положение при дворе, если я вновь буду в милости у моего повелителя царя? Скажите откровенно, за кого вы меня приняли: за честного человека или хвастуна и лицемера?» – Тут князь замолчал. Сперва я подумал, что он ожидает моего ответа, но скоро заметил, что речь его была прервана охватившим его волнением. Признаюсь, я был удивлен и чувствами, охватившими этого человека, и его характером. Я привел ему еще несколько доводов, чтобы побудить его вернуть себе свободу; сказал ему, что он должен смотреть на мое предложение, как на дверь, открываемую ему небом для его освобождения, как на зов провидения, желающего дать ему возможность снова приносить пользу людям.Тем временем он пришел в себя и с горячностью ответил мне: «Уверены ли вы, сударь, что это зов с неба, а не уловка иной силы, изображающей мое освобождение в радужных красках, между тем как на самом деле оно является прямым путем к гибели? Здесь ничто не искушает меня вернуться к моему прежнему жалкому величию; И я боюсь, что если попаду в другое местом то семена гордости, честолюбия, корыстолюбия и сластолюбия, которые всегда прозябают в наших душах, оживут во мне, пустят корни и снова дадут пышный цвет; тогда счастливый узник, которого вы видите перед собой, распоряжающийся всеми движениями своей души, окажется жалким рабом своих страстей, несмотря на всю предоставленную ему свободу. Дорогой друг, позвольте мне остаться в этой благословенной ссылке, ограждающей меня от соблазнов, и не побуждайте меня купить призрак свободы ценой свободы моего разума. Ибо человек я заурядный, Так же подверженный страстям и слабостям, как и всякий другой… Не будьте же одновременно моим другом и моим соблазнителем!»
Если сначала я был изумлен, то теперь пришел в полное смущение и, ни слова не говоря, смотрел во все глаза на своего собеседника. От напряженной душевной борьбы он даже потом покрылся, несмотря на большой мороз. Я видел, что он чувствует потребность собраться с мыс-лями; поэтому я попросил его. Подумать над моим предложением и затем удалился в свою ком-нату.
Часа через два я услышал, как кто то ходит подле моей двери. Я поспешил открыть ее, это был мой вельможа. «Дорогой друг, – сказал он, – вы почти убедили меня, но я нашел в себе си-лы побороть искушение. Не сердитесь, если я отклоню ваше предложение, я очень растроган, вашим великодушием и пришел выразить вам свою искреннюю признательность. – Но я надеюсь, что мне удалось одержать победу над самим собой».
– «Друг мой, – спросил я его, – неужели вы станете противиться велению неба?» – «Су-дарь, – ответил он, – если бы небу было угодно, чтобы я уехал отсюда, оно внушило бы мне же-лание уехать; напротив, я твердо убежден, что небо внушает мне отказ от вашего предложения, и я бесконечно удовлетворен, что, разлучаясь со мной, вы оставляете здесь попрежнему честного, хотя и ее свободного человека».
- Не брысь, а ваше сиятельство, виконтесса Иртон, не изволите ли брысь, - поправила Миранда.
— А свечи задували? — ревниво спросил Серега, торопливо стягивая кроссовки.
— В моем возрасте, — поучающе сказала я, — стоимость свечей уже превышает стоимость торта! Да хватит вам тортика, иди руки мой!
Слово, мой друг, всегда останется только словом. Даже тысяча их не сможет служить эквивалентом не то что тысячи рублей, но и всего одного серьезного поступка.
победить собственные страхи и тревоги порой бывает сложнее, чем взвалить на плечи неподъёмную ношу
"Общеизвестно, что ум в красивой женщине — знак ее связи с дьяволом"
Ф.Андахази
Черная полоса иногда становится взлетной
— О таких людях как вы, обычно пишут в истории.
— Такие люди как я обычно пишут историю, — парировал лорд оттон Грэйд.
— Вы пишите кровью, о вас пишут чернилами...
Рядом с ним я становилась увереннее и спокойнее. И мне понравилось. Безумно понравилось ощущение внутренней свободы. Словно кто-то перерезал канат, который держал меня все эти годы. Я больше не должна быть хорошей девочкой, женой и мамой. Я хорошая для себя и дочери, а остальным никогда не угодишь. И пусть говорят, что хотят. Плевать.
Ветер принес облака, и они стелились в нескольких дюймах над почвой
плотной белой пеленой. Они клубились вокруг Гельварда, обтекая его тело.
Рот оставался ниже облаков, глаза видели их сверху.
Гельвард смотрел поверх облачной пелены. Сквозь жидкую, разреженную
атмосферу взгляд проникал далеко-далеко на север.
Гельвард очутился на краю бытия; вся громада мира лежала перед ним,
как на ладони.
Он мог бы сейчас объять взглядом весь мир.
К северу от Гельварда земля была плоской, ровной, словно крышка от
стола. Но впереди вдалеке она вздымалась вверх, симметрично изгибаясь с
обеих сторон и взрезая горизонт исполинским шпилем. Шпиль тянулся в небо,
все сужаясь, становясь все изящнее и острее, и невозможно было определить,
есть ли у этого острия конец.
Шпиль переливался яркими красками. У основания - обширные коричневые
и желтые мазки, переслоенные зеленью. А дальше на север - синева, чистая
глубокая синева, от которой становилось больно глазам. И поверх всего
этого - облака, тонкие белесые завитки и хлопья, а то и плотные скопления
ослепительной белизны.
Солнце садилось. Наливаясь пурпуром, уходило на северо-восток за
немыслимый вогнутый горизонт.
Солнце выглядело все так же. Широкий плоский диск, сплющенный по
экватору, а к полюсам, вверх и вниз, выгнутый длинными заостренными
копьями.
С того дня, как Гельвард впервые вышел из Города, он видел солнце так
часто, что облик светила уже не вызывал у него вопросов. Но теперь он
понял: его собственный мир, его планета имеет точно такую же форму.
Добрые вести не лежат на месте!
В Первую мировую войну, породившую пик мaccoвогo национализма в Европе, евреи встали на защиту своих государств и, по-видимому, без особых колебаний убивали еврейских солдат, находившихся по другyю сторону фронта.
Подмечено, больше всего можно понять, когда безмолвно скользишь между людьми, изгнав из головы мысли и превратившись в губку, отрешенно впитывающую все подряд.
– Будем считать, что я это заслужил…
– Что именно? – нервно фыркнула, и потом до меня вдруг дошло: я же только что пощупала его за… филеечку!
- Для меня и для моего партнёра деньги, как вы, вероятно, успели заметить, не главное дело в жизни, но все же...
- Но все же?.. - с любопытством перебил его Максик.
- ... важнейшее из второстепенных, - закончил старший партнёр.
Быть вместе еще не значит любить друг друга или доверять друг другу.
Всю жизнь я чувствовал вину, что не верю в Аллаха бедняков и безграмотных, в которого верят тети в завязанных платках и дяди с четками. В моем неверии было что-то надменное. Но сейчас я хочу верить в бога, который заставляет падать этот прекрасный снег. Есть Бог, который сделает людей более цивилизованными, более деликатными, который внимательно наблюдает за скрытой симметрией мира. Но этот Бог не здесь, не среди вас. Он снаружи, в снеге, который падает в сердце пустой темной ночи на одиноких скитальцев.