Как бы вы не любили людей, всегда найдется что-то, что будет раздражать до зубовного скрежета.
Мы краснеем и бледнеем по мере того, как одежды на демоне становится все меньше и меньше. Очень увлекательная сегодня лекция.
Не беспокойтесь, господин, всё рассчитано.
Знаю я, чем обычно кончается это «всё рассчитано». Однако нервировать его своими замечаниями я не стал, а молча кивнул и отошёл, чтобы не мешать экипажу делать своё дело.
Мы должны доверять профессионалам и спокойно ждать, когда они облажаются по полной.
Не дай Бог жить в эпоху перемен, если вы не готовы этими переменами воспользоваться
Сначала я просто терпеливо ждала. И с грустью маячила в окне бледным призраком. Потом я поняла. Судьбу нужно брать в свои руки. И ночью строила хитроумные ловушки, чтобы карета сломалась аккурат перед моим домом.
Если раньше я ждала крика под окном : " Кто ты, о прекрасная дева?" То сейчас отборная ругань возвещала о том, что кто-то всё-таки попался.
– Знаешь, психологи утверждают, если в семье начинает пить женщина, то мужчина обязан ей помочь, потому что сама она не справится. Если начинает пить мужчина – никто не поможет, если сам этого не захочет.
– Расскажи мне все без утайки. Я должен сообразить, как мне действовать, чтобы тебя спасти; время на исходе, Шарло здесь.
Корсиканец тотчас опустился на колени, как бы желая исповедаться. Биби-Люпен не знал, что ему делать, ибо разговор занял меньше времени, нежели чтение этой сцены. Теодор в кратких словах рассказал, при каких обстоятельствах было совершено преступление, о чем не знал Жак Коллен.
– Меня осудили, не имея улик, – сказал он в заключение.
– Дитя, ты занимаешься разговорами, когда тебе собираются снять голову…
– Обвинить меня можно было только в закладе ценностей. Вот как судят, да еще в Париже!
– Но все же как было дело? – спросил Обмани-Смерть.
– А вот как! За то время, что я тебя не видел, я свел знакомство с одной девчонкой, корсиканкой; я встретил ее, как приехал в Пантен (Париж).
– Глупцы, любящие женщин, вечно из-за них погибают!.. – вскричал Жак Коллен. – Это тигрицы на воле, тигрицы, которые болтают да глядятся в зеркала!.. Ты был неблагоразумен.
– Но…
– Поглядим, на что она тебе пригодилась, твоя проклятая маруха!..
– Вот эта красотка! Тонка, как прут, увертлива, как уж, ловка, как обязьяна! Она пролезла в трубу и отперла мне дверь. Собаки, нажравшись шариков, издохли. Я накрыл в темную обеих женщин. Когда деньги были взяты, Джинета опять заперла дверь и вылезла в трубу.
– Выдумка хороша! Стоит жизни… – сказал Жак Коллен, восхищаясь выполнением злодеяния, как чеканщик восхищается моделью статуэтки.
– Я сглупил, развернув весь свой талант ради тысячи экю!..
– Нет, ради женщины! – возразил Жак Коллен. – Я всегда говорил тебе, что мы из-за них теряем голову!..
Жак Коллен бросил на Теодора взгляд, полный презрения.
– Тебя ведь не было! – отвечал корсиканец. – Я был одинок.
– Ты любишь эту девчонку? – спросил Жак Коллен, почувствовав скрытый упрек.
– Ах, если я хочу жить, то теперь больше ради тебя, чем ради нее.
– Будь спокоен! Недаром я зовусь Обмани-Смерть! Я позабочусь о тебе!
– Неужто жизнь? – вскричал молодой корсиканец, поднимая связанные руки к сырому своду каземата.
– Моя Мадленочка, готовься воротиться на лужок, – продолжал Жак Коллен. – Ты должен этого ожидать, хотя тебя и не увенчают розами, как пасхального барашка!.. Уж если они нас однажды подковали для Рошфора, стало быть, хотят от нас избавиться! Но я сделаю так, что тебя пошлют в Тулон, ты сбежишь оттуда, воротишься в Пантен, а тут уж я устрою тебе жизнь поприятнее.
Люди в своей жизни больше всего жалеют о том, чего не сделали, чем о том, на что когда-то решились.
- Моя бабушка всегда говорила мне - бриллианты хороши уже тем, что их всегда, если понадобиться, можно обменять на кусок хлеба.
А летом мы, чтоб отваживать птиц, привязывали к ветвям вырезанные из блестящей бумаги фигурки, и они подрагивали и посверкивали на ветру; мастерили трещотки из пустых консервных банок, развешивали их на туго натянутой проволоке, чтоб издавали зловещие, пугавшие птиц звуки; сооружали из цветной бумаги ветряные мельницы, дико вращавшие лопастями, — и сад, карнавально переливаясь всеми этими побрякушками, сверкающими ленточками и звенящими проводками, превращался в настоящий рождественский праздник посреди лета.
Жизнь непредсказуема. Иногда это сплошная бессмыслица.
Господи! Поговори со мной! Мне больше не с кем посоветоваться, а я не понимаю, что случилось. То есть вообще не понимаю – ничего. Если захочешь объяснить – объясни, можно потом, я готов подождать. Но всё-таки есть вещи поважнее. Я никогда не забуду, как встретил Тебя. В том пустом, обезлюдевшем храме. Ты встал рядом со мной, я почувствовал Твой жар – и Твой обжигающий холод. Сразу – и холод, и жар. Мне было очень хорошо, спокойно и как-то надёжно. Помнишь, на горе Фавор апостол стал свидетелем Преображения и растерялся. И ляпнул первое, что пришло в голову: давай поставим здесь палатку и останемся.
Вот и я бы поставил палатку, чтобы никогда с Тобой не расставаться. Ради этого я принял всё – церковь, исповедь, батюшек, матушек, злобных бабок, гладкошёрстных мужиков, старцев, шмарцев и фигарцев, эту взрывчатую смесь небесной глубины и деревенской дикости. Я принял посты и молитвы. Я отказался от женщин. Я больше ни с кем не дружу, я один.
Когда фаза быстрого сна нарушается…
– Спасибо, доктор Роуи, – говорю я. – Я это все знаю.
Папа смотрит на меня из-под очков.
Люди живут, и единственное, о чем вспоминают после их смерти, единственное, что важно, единственное, что остается, – это их доброта.
«Пехотинец»
Кто, возвращаясь в родные места, не говорил себе: "Как тут все переменилось!" - не замечая перемен в себе?
Жизнь не любит сослагательного наклонения. И принимая решения, мы должны чётко понимать, что некоторые ошибки могут стать фатальными.
Нет пропасти глубже, чем душа человека - падать в нее можно всю жизнь.
Жизнь слишком коротка, чтобы заботиться о последсвиях, если любишь так сильно, как я люблю тебя.
Из всех печальных слов, когда-либо слетавших с пера иль с языка, печальней этих нет: могло иначе быть.
I shouldn’t concern myself with how things look to others. Others are generally wrong.
В критические минуты все мы становимся набожными, с горя пытаемся заключить сделку с богом.
– Например, ее величество, – поддакнул баронет, – куда ни приедешь, она уже там. А ведь ей уже… боюсь сказать вслух. Хотя выглядит она почти вдвое моложе. Почему бы твоему отцу не запретить ей мотаться по стране и лезть во все интриги? Пусть сидит и все время вышивает, а то во дворце всего три тысячи подушечек
Наша память на страх столь же дырява, как и память на боль.
Начало любовных историй странно и парадоксально. Оба испытывают страх, боятся признаться в том, что думают только друг о друге. Они готовы отдать себя целиком, но при этом берегут силы, экономят счастье, не желая его расходовать. Новорожденная любовь безрассудна и ранима.
— Аннабель…! — испуганный возглас императора за моей спиной. Реальность начала куда-то уплывать и в считанные секунды растаяла