Банк может без особого риска выдать наличных денег в пять раз больше той суммы, который он распродает в виде золота и серебра.
...свобода для англичанина - это самое дорогое.
Кого Бог хочет погубить, того он лишает разума. Или, наоборот, делает слишком умным.
То, что все мы постоянно тянемся к светлому и возвышенному, не мешает нам время от времени оттягиваться грубо и примитивно!
... - Похоже, ты ему нравишься!
- Мне теперь от восторга танцевать и петь?
- Петь не надо, - встревожился Тор, видимо, вспомнив нашу пирушку. - А вот танцуешь ты действительно здорово!
Я подавилась и обиженно уставилась на друга.
- Ну то есть... пой, конечно, я потерплю... - "исправил" ситуацию мой друг.
— Ты хорошо сделал, что сказал мне об этом, — произнес Гарри. — Что ж... Похоже, я потратил многие месяцы на пустые усилия... впрочем, неважно... теперь мы начнем все заново. Ты удостоился благодарности лорда Волан-Де-Морта, Руквуд...
— О, милорд... спасибо, милорд! — выдавил из себя Руквуд голосом, хриплым от облегчения.
Когда-то давно, во времена невежества, здесь был славный город, и назывался он Ульяновском в честь Ульяна Лысого, хана Красной Орды. Здесь Лысый Хан родился, а его столицей была Москва, и оттуда он правил землями Иделистана, Русии и Нефтяных стран.
Натали не была создана для любви. Любовь никогда не принесла бы ей счастья. У неё были другие приоритеты.
Было у нее такое счастливое и редкое женское свойство – не видеть плохого, не замечать косых взглядов.
— Любовь, майор, любовь! Ребенок прежде всего нуждается в физической и эмоциональной безопасности. В стабильности. В доверии к взрослому, который его защищает. Вербализация травм не играет роли, если отсутствует главный ингредиент: любовь матери, отца, любого другого взрослого, которому доверяет ребенок. Ему нужна только любовь!
«Механическими людьми» Георгий Гурджиев (1866–1949 гг.) называл людей раздробленных, не имеющих единого центра. С ними все происходит без их ведома, они не живут, а спят. Гурджиев много писал об алхимии, о Делании и противопоставлял делателей таким механическим людям. Когда механический человек пытается руководствоваться умом, он действует по чужим схемам, не слышит свои эмоции. Когда человек пытается слушаться эмоций, он выключает ум и его несет чужой поток.
— В полном, — спокойно ответила я, добавив про себя смачное ругательство в его адрес. Вроде полегчало.
С экспертом трудно спорить, даже если он некомпетентен.
– Хочешь меня соблазнить?– Да, – совершенно искренне ответил он, поразив прямотой. Впрочем, ею же отдельно и подкупив.– Прямо здесь?Ализар покачал головой, однако я заметила, как хитро блеснули его глаза. Спустя миг он ответил:– Да, здесь. Но это не значит, что сейчас буду это делать. Знаешь ли, роль маньяка мне не по душе.
Пожалуй, гордость — одно из главных переживаний юности...
Если у вас мало совести ее надо экономить
Если человек пытается тебе что-то доказывать, он слабее тебя.
Нет ничего сверхъестественного в том, что мы, кошки, понимаем людей. Жаль только, что они нас не понимают.
Полагаю, на каждом нашедшем большое сокровище лежит проклятие:
остаток жизни беспрерывно рассказывать о том, как же найдено сокровище.
Пусть уж лучше ненавидят, лишь бы не жалели.
Говорил я, что жизнь потеряна,
Я сморкался и плакал в кашне, -
А она мне сказала: "Я верю вам -
И отдамся по сходной цене".
Центрами коррупции были Освенцим и Майданек, два концентрационных лагеря, наиболее сильно вовлеченные в холокост. У эсэсовцев, обслуживавших крематории, раздевалки и станционные платформы, были самые широкие возможности доступа к деньгам и ценностям. Георг В., часовой, несший службу возле комплекса газовых камер Майданека, позже признал, что обычно обходил «места, где можно было найти ценные вещи», и забирал их. Были такие эсэсовцы, кто разбогател буквально за одну ночь. Однажды офицер Освенцима по имени Франц Хофбауэр прикарманил 10 тысяч рейхсмарок. Даже машинисты, водившие транспортные составы с депортируемыми, разыгрывали неисправность локомотива, чтобы слезть и броситься на поиски оброненных заключенными по пути к гибели ювелирных изделий[2110]. Живя в перевернутом с ног на голову мире, некоторые преступники считали нацистское «окончательное решение» звездным часом.
Эсэсовские охранники грабили в лагерях Восточной Европы не только вновь прибывших и обреченных на гибель, но и обычных зарегистрированных заключенных. Товары, предназначенные для распределения в концентрационных лагерях, регулярно сбывались на сторону. В Плашуве большинство полагавшихся заключенным продуктов питания реализовалось эсэсовцами на местном черном рынке, причем с благословения коменданта Гёта, предпочитавшего скармливать собакам предназначавшееся для заключенных мясо. Эсэсовцы присваивали также одежду заключенных. В Варшаве, например, эсэсовские охранники лагерей продавали нижнее белье местным полякам[2111]. Но, несмотря на явную выгоду подобных сделок с местным населением, большинство обменов все же осуществлялось с заключенными и в границах концентрационных лагерей.
В каждом концлагере существовала своя собственная подпольная экономика – у заключенных было что предложить на обмен. Черный рынок, будучи жизненно важным во всех без исключения лагерях, приобретал особую важность на оккупированных территориях Восточной Европы. В связи с исключительно тяжелыми условиями содержания узников на первый план выдвигалось физическое выживание, невозможное без дополнительных ресурсов, доступ к которым открывался через бартер. Ради выживания им приходилось идти на всяческие ухищрения, и все, что оставалось после гибели жертв холокоста, предоставляло им такую возможность. В Освенциме заключенные в рабочей команде «Канада» были предметом зависти остальных, ибо имели свободный доступ к еде и одежде – не только для собственного использования, но и для бартера на черном рынке. Узники из зондеркоманды Бжезинки (Биркенау) также пользовались их особым статусом. «Дантист» Леон Коэн, например, обменивал золотые зубы у эсэсовцев на шнапс, курятину и другую еду[2112]. Бартер постоянно занимал мысли узников, включая и тех, кто ничего не имел для выгодного обмена. Проходя по лагерю, они постоянно смотрели под ноги в надежде найти что-то, пусть даже мелочь, которую потом можно будет обменять[2113].
Быть человеком —это слабость, а слабому не удержать Тёплую Птицу. Вот только живет ли Тёплая Птица в грудных клетках «сильных»?
Упадок был настолько глубок, что страдало даже производство алкоголя.
Но было в детстве кое-что грустнее, чем эти детские печали, которые развеиваются при первом же порыве ветерка.Отчаяние, которое охватывало без повода и без причины.Казалось бы, ребёнком я ни в чём не испытывал нужды. Я был доволен жизнью, и меня никто не обижал. Но вдруг откуда ни возьмись внутри меня рождался страшный вой: вопила тишина. Хотелось разорвать опутавшую руки и ноги пелену. Снаружи жизнь текла привычно и спокойно, но внутри меня звучал тот страшный крик. Там кто-то задыхался, было слишком тесно, чтобы раскинуть руки и дышать.Так кричит зверь, угодивший в ловушку.Всё это вышло на поверхность памяти, пока я в тёмной невесомости парил у рощи. Я снова испытал ту боль, но теперь она была ещё острее, боль непонятная, возникшая на земле раньше первого человека, раньше первого ребёнка. Я, купавшийся в образах былой свободы, вдруг вспомнил, как трещала по швам моя детская кожа, разрываемая страстным желанием существовать.Французское слово chetif («тщедушный, болезный») происходит от слова captif («пленный»). Я узнал об этом, когда мне было семнадцать. В это время я заново учил родной язык. Сооружал себе верстак. Я делал вид, будто покинул детство, но тут, склонившись над раскрытым словарём, вдруг осознал, словно увидел в яркой вспышке огненной ракеты, что в те далёкие, ранние свои годы был пленён.Детство — это плен.Я чувствовал, что в моём детском теле таится всё человечество, намотанное само на себя. Клубок из человечества, который в один прекрасный день вдруг размотается, как стебель бамбука после сильного дождя. Но тогда я всего этого ещё не знал. Я полагал, что раздвигаюсь, подобно телескопу, и превращаюсь во взрослого постепенно. Всё было готово, лежало аккуратной грудой на земле. Когда же прольётся дождь и настанет та самая ночь полной луны? И кто придёт, чтобы помочь мне размотать клубок, расправить крылья? Я завидовал рождению жеребят: едва выбравшись из матери, они тут же встают на ноги и, танцуя, убегают прочь. Им-то ничего не надо ждать. Они просто идут себе восвояси, и не пытайся их поймать — всё равно удерут. Ещё блестящие после рождения, они уже исчезают в лесу.