Немного позже заката было зарегистрировано землетрясение в 4,4 балла по Рихтеру с эпицентром в Эль-Секундо. Под Эль-Секундо не проходят крупные геологические разломы. Наверное, по этой причине на нашей совести не оказалась гибель целого города. Толчок длился всего около минуты, и на самом деле разрушений было не так уж много; обошлось без жертв, хотя раненые были.
Но понятие безопасного секса обрело совершенно новый аспект.
Родину не выбирают! Родителей не выбирают! Серьезно выбирают только президентов и друзей. Первых – от безвыходности, вторых – по наитию.
Он уже давно измерял время музыкальными произведениями, как другие измеряют его часами и днями. Если профессор хотел что-нибудь вспомнить, он всегда начинал так: "Тогда я играл..." - и когда ему удавалось таким образом сориентироваться во времени, он мог позволить своей памяти парить дальше, чтобы вспомнить что-нибудь еще, уже менее существенное или более далекое.
"Как-то вечером, когда отца с матерью не было, решили мы прогуляться, переодевшись в женское платье. В матушкином шкафу нашли мы все необходимое. Мы разрядились, нарумянились, нацепили украшенья, закутались в бархатные шубы, нам не по росту, сошли по дальней лестнице и, разбудив матушкиного парикмахера, потребовали парики, дескать, для маскарада. В таком виде вышли мы в город. На Невском, пристанище проституток, нас тотчас заметили. Чтоб отделаться от кавалеров, мы отвечали по французски: „Мы заняты“ — и важно шли дальше. Отстали они, когда мы вошли в шикарный ресторан „Медведь“. Прямо в шубах мы прошли в зал, сели за столик и заказали ужин. Было жарко, мы задыхались в этих бархатах. На нас смотрели с любопытством. Офицеры прислали записку — приглашали нас поужинать с ними в кабинете. Шампанское ударило мне в голову. Я снял с себя жемчужные бусы и стал закидывать их, как аркан, на головы соседей. Бусы, понятно, лопнули и раскатились по полу под хохот публики. Теперь на нас смотрел весь зал. Мы благоразумно решили дать деру, подобрали впопыхах жемчуг и направились к выходу, но нас нагнал метрдотель со счетом. Денег у нас не было. Пришлось идти объясняться к директору. Тот оказался молодцом. Посмеялся нашей выдумке и даже дал денег на извозчика… Наутро стало не до смеха. Директор „Медведя“ прислал отцу остаток жемчуга, собранного на полу в ресторане, и… счет за ужин!".
"Если отец не научил сына никакому делу, то такого отца такой сын не обязан содержать в старости"
Жаль, что нельзя поговорить с кем-то, у кого еще остались мозги.
Это же самая приятная часть, конфетно-букетный период. Прежде, чем становится ясно, что перед тобой очередной придурок.
Ты другой. И я тоже другой. Быть другим очень хорошо. Однако быть другим очень тяжело. Можешь мне поверить, я точно знаю.
Когда евреи говорят: «Никогда больше», — то подразумевают, что они никогда больше не допустят повторения Катастрофы. Никогда больше — Освенцим, никогда больше — газовые камеры, никогда больше — убийство шести миллионов евреев.
Я — мужик, обычный и эксплуатирующий, когда есть возможность.
-Что ещё тебе плохо удаётся?
-А в последнее время я понял одну вещь...-он привлёк меня к себе ближе, карие глаза заговорщицки блеснули.
-Выкладывай.
-Так уж получилось, что мне очень плохо удаётся держаться от тебя подальше. Это серьёзная проблема.
-А ты хорошо старался?- улыбнулась я.
-Вообще-то, нет. И не рассчитывай, что буду это делать.
Только через смерть может зарождаться новая жизнь
Научи нас любви, научи равнодушию, научи нас спокойствию и тишине.
Вы знаете, что одному человеку нужно от другого человека? Сотрудничество. Он тоже меня может развивать. Любовь – она не бескорыстна. Я готов развивать, но я хотел бы, чтобы и меня развивали. Не обязательно обоим одно и то же делать, но нужно иметь одну и ту же совместную идеологию.
Любовь – это когда в одну сторону смотрят, а не друг на друга.
Слишком большое знание никогда не приносило человеку добра.
- у него есть тайный порок!
посыпались предположения.
- он курит травку?
- он алкоголик?
- он колется?
- на людях он притворяется продвинутым. он постоянно разглагольствует об элиоте и паунде, а на самом деле любит киплинга и суинберна.
- что?!
Он довольно быстро отыскал цитату, аккуратно подчеркнутую карандашом лет десять – пятнадцать назад:
Природа человека сродни картинам осени: листья облетают, подобно дням нашей жизни; цветы увядают, словно мгновения нашей юности; облака уносятся прочь, совсем как наши мечты; тусклый свет напоминает наш дряхлеющий разум; солнце, которое становится все холоднее, — нашу любовь; реки, затянутые корочкой льда, — нашу старость… Все, все непостижимо связано с человеческой судьбой…
Он перечитал строчки несколько раз, неслышно шевеля губами. Из этого вышла бы неплохая эпитафия, сказал он себе.
Путь мученичества и долготерпения, где растут лавры, куда более нам по душе, чем крутая тропа терпимости, справедливой снисходительности и самообвинения, где никто не возложит на наше чело лавровый венок.
И беда одна не ходит; Сторожат друг друга беды; Чуть одна из них нагрянет, - Вслед за ней спешат другие И, как птицы, вьются, вьются Черной стаей над добычей, Так что белый свет померкнет От отчаянья и скорби.
Семь мудрецов не переспорят одну женщину, поэтому я лучше помолчу.
Аисты, - это птицы, обладающие врожденными инстинктами миграции. Они снимаются с места не потому, что этого требуют погодные условия или недостаток пищи, а потому, что так устроены их внутренние часы. Однажды приходит время улетать, вот и все.
- А вы тут откуда, сэр? - в это же самое время мучил вопросами учителя Цивик. – Зачем?
- Обычай есть такой у смертных, - снял шлем с пояса наемник. - Когда мосты новые испытывают, строители снизу в лодках стоят. Так где я, по-твоему, должен быть, когда мои ученики лезут в драку?
У влюблённых обыкновенно часы бегут вперед.
Заставить быть о себе хорошего мнения, а затем и самой свято уверовать в его справедливость – кому этот фокус удается лучше, чем женщине?
Это было началом великой любви. А от великой любви быстро стареют. От великой любви стареют быстрее, чем от долгой, несчастливой и тяжелой жизни. Ерисена скакала на своем всаднике далеко-далеко по незнакомым ей просторам и возвращалась из долгого путешествия усталая, счастливая и запыхавшаяся. А ее лоно с тех пор отзывалась эхом на все удары башенных часов.
Любовь не оставляла ей времени на то, чтобы поесть. Иногда она ставила вечерний завтрак на грудь своего возлюбленного, ела и угощала его любовью и вареными овощами одновременно. Они были счастливы среди общего несчастья, им сопутствовал успех среди общего поражения, и это им не прошло даром.