"Во всяком случае, именно такова мысль: так это и есть то, что я есть?
В смысле, как если я по случайности лишусь руки, я все равно останусь самим собой. Никто не скажет, что это не я. Никто не скажет: прежде он был Карлом, а потом потерял руку, и теперь он Джон.
Потеряв при следующем несчастном случае вторую руку, я все равно останусь самим собой. То же качается моих ног, моего зрения, слуха, речи, осязания. Так можно продолжать и продолжать лишая меня всего по очереди, пока я не превращусь в голое, порящее в пустоте сознание.
Во сне или наяву, это есть то, что я есть?"
"До этого момента (комы) я всю свою жизнь только и делал, что пробуждался от снов. Пробуждение было гарантровнной частью сна, было неразрывной его частю, наподобие того, как смерть есть часть жизни"
Скорее всего, проблема состояла в том, что мое первоначальное прозрение – прозрение о том, что я все еще сплю, – заставило кому казаться куда более мирной, чем она была на самом деле. Да и то сказать, до этого момента я всю свою жизнь только и делал, что пробуждался от снов. Пробуждение было самой гарантированной частью сна, было неразрывной его частью, наподобие того, как смерть есть часть жизни.
Ты спишь, ты просыпаешься – ты живешь, ты умираешь.
И наоборот. Мне внезапно пришло в голову, что, умирая, ты просыпаешься.
- Так, выходит, я жив - Да, - кивнул санитар. - Вы выздоравливаете. - Хорошо, - сказал я. - Я рад за себя
"Просыпаясь, ты всплываешь. Засыпая, ты погружаешься вглубины сна, а просыпаясь выплываешь из них"
Трудно в точности определить, что имеет значение, а что не имеет
Все видят сны, но никто еще не смог рассказать мне, на что был похож его сон. Во всяком случае — так, чтобы я действительно понял, что они видели и чувствовали. Каждый из снов, когда-либо кем-либо виденных, принадлежит ему и только ему, он не может ни с кем им поделиться. Не может даже его вспомнить, во всяком случае — вспомнить верно и точно. Так, как это было на самом деле. Наши память и словарь не приспособлены для такой работы.
Хороший день превращается в идеальный в том, и только в том случае, когда ты можешь поделиться им с кем-нибудь другим.
Бывет стыдно за тело, когда оно не хочет или не может солгать о наших чувствах. Ради декорума кто-нибудь когда-нибудь смог замедлить сердцебиение, потушить румянец?
Мы могли быть совершенно свободны друг с другом. Мы могли бы жить в раю. Вместо этого у нас какая-то гадость.
Мать была настолько лишена слуха, что не могла узнать ни одной мелодии и даже государственный гимн отличала от «Happy Birthday» только по обстоятельствам исполнения.
Страх - весомая стена, которую не просто снести.
Комедия для эротики - яд
Вот как может перевернуться весь ход жизни - из-за бездействия.
Он даже стал уважать ее стыдливость, принимая ее за благовоспитанность, уступку сексуально одаренной натуры обществу. В общем, свойством ее глубокой, сложной личности, проявлением ее высоких достоинств. Он убедил себя, что именно такой она ему нравится. Он не отдавал себе отчета в том, что ее сдержанность — как раз впору его неопытности и неуверенности; более чувственная и требовательная женщина, необузданная женщина, могла бы его испугать.
Если у него что-то не в порядке, почему не признался ей по секрету? Хотя она отлично понимала, почему он не мог. Ведь и она умолчала. Да и как он мог признаться в своей слабости - какими словами начать? Не существовало таких слов. Такой язык еще надо было выработать.
Это все еще была эпоха – она закончится к исходу того славного десятилетия, – когда молодость считалась социальным обременением, признаком несущественности, состоянием несколько неудобным, а женитьба – началом избавления от него.
В глубине души Флоренс знала, что Советский Союз при всех его ошибках – неуклюжести, неэффективности, психологии осажденного, а отнюдь не злокозненности – по существу благотворная сила в мире. Он всегда выступал за освобождение угнетенных, противостоял фашизму и пагубе алчного капитализма.
Даже легендарный успех дарит мало счастья.
Все говорили ей, что одно потянет за собой другое.
Теперь, конечно, он понимал, что ее смиренное предложение не играло никакой роли. Единственное, что ей было нужно, - уверенность в его любви и с его стороны подтверждение, что спешить некуда, когда впереди вся жизнь.
Социальные перемены никогда не идут ровным шагом.
Лучше говорить, что боишься, чем признаться, что чувствуешь отвращение и стыд.
Какую бы границу она не перешла, ее ждет новая, следующая.
His anger stirred her own and she suddenly thought she understood their problem: they were too polite, too constrained, too timorous, they went around each other on tiptoes, murmuring, whispering, deferring, agreeing. They barely knew each other, and never could because of the blanket of companionable near-silence that smothered their differences and blinded them as much as it bound them. They had been frightened of ever disagreeing, and now his anger was setting her free. She wanted to hurt him, punish him in order to make herself distinct from him.