Цитаты
286378
Мне не хотелось умирать, так и не успев понять, что такое нормальная жизнь.
Оливеру одиннадцать лет, и имя себе он выбрал сам, в честь любимого героя Диккенса. Он любит играть в «Змейку» на телефоне и еду «как в Америке»; мечтает победить хулигана Цапу, вылечиться от ВИЧ-инфекции и попасть в настоящую семью. Но когда из Солт-Лейк-Сити приезжают будущие мама и папа, по телевизору начинают рассказывать, что скоро наступит конец света. Прозаик Микита Франко, автор бестселлеров «Дни нашей жизни» и «Окна во двор», в своих произведениях исследует социальные темы. Герои...
Я лучше знаю, какое имя мне подходит, — гораздо лучше, чем люди, которые сдали меня в детдом.
Оливеру одиннадцать лет, и имя себе он выбрал сам, в честь любимого героя Диккенса. Он любит играть в «Змейку» на телефоне и еду «как в Америке»; мечтает победить хулигана Цапу, вылечиться от ВИЧ-инфекции и попасть в настоящую семью. Но когда из Солт-Лейк-Сити приезжают будущие мама и папа, по телевизору начинают рассказывать, что скоро наступит конец света. Прозаик Микита Франко, автор бестселлеров «Дни нашей жизни» и «Окна во двор», в своих произведениях исследует социальные темы. Герои...
— Им не нудно, у них другая культура, а вы должны каяться в грехах, потому что вы — русские.
Оливеру одиннадцать лет, и имя себе он выбрал сам, в честь любимого героя Диккенса. Он любит играть в «Змейку» на телефоне и еду «как в Америке»; мечтает победить хулигана Цапу, вылечиться от ВИЧ-инфекции и попасть в настоящую семью. Но когда из Солт-Лейк-Сити приезжают будущие мама и папа, по телевизору начинают рассказывать, что скоро наступит конец света. Прозаик Микита Франко, автор бестселлеров «Дни нашей жизни» и «Окна во двор», в своих произведениях исследует социальные темы. Герои...
Богатство и щедрость - нечастые соседи.
Реальная городская легенда Италии находит свое развитие в увлекательном романе Линды Сауле: жарким августовским днем праздничный поезд исчезает в загадочном туманном облаке, унеся с собой самых знатных горожан и даже дона мафии. Десятки лет спустя молодой журналист возьмется за расследование, гадая, почему все ведут себя так, будто поезда-призрака никогда не существовало.
Во сне человек - словно чистый лист. Он спит и, пока не вернулся в этот мир, может казаться кем угодно.
Реальная городская легенда Италии находит свое развитие в увлекательном романе Линды Сауле: жарким августовским днем праздничный поезд исчезает в загадочном туманном облаке, унеся с собой самых знатных горожан и даже дона мафии. Десятки лет спустя молодой журналист возьмется за расследование, гадая, почему все ведут себя так, будто поезда-призрака никогда не существовало.
«В любом туннеле видишь выход, и он успокаивает тебя, до тебя доносится теплый ветер, который летит с другой стороны. А в этом... В этом туннеле ничего не движется. Сама жизнь там остановилась»
Реальная городская легенда Италии находит свое развитие в увлекательном романе Линды Сауле: жарким августовским днем праздничный поезд исчезает в загадочном туманном облаке, унеся с собой самых знатных горожан и даже дона мафии. Десятки лет спустя молодой журналист возьмется за расследование, гадая, почему все ведут себя так, будто поезда-призрака никогда не существовало.
«В одной из башенок дремал небольшой колокол, углы виллы овивала виноградная лоза. Окна прятались за темно-зелеными деревянными ставнями, прикрытыми в этот знойный час. Солнечные лучи, пронзая ветви сосен, оседали тонким узором на теплой усыпанной иглами земле»
Реальная городская легенда Италии находит свое развитие в увлекательном романе Линды Сауле: жарким августовским днем праздничный поезд исчезает в загадочном туманном облаке, унеся с собой самых знатных горожан и даже дона мафии. Десятки лет спустя молодой журналист возьмется за расследование, гадая, почему все ведут себя так, будто поезда-призрака никогда не существовало.
Годы стирают воспоминания, но не боль.
Реальная городская легенда Италии находит свое развитие в увлекательном романе Линды Сауле: жарким августовским днем праздничный поезд исчезает в загадочном туманном облаке, унеся с собой самых знатных горожан и даже дона мафии. Десятки лет спустя молодой журналист возьмется за расследование, гадая, почему все ведут себя так, будто поезда-призрака никогда не существовало.
В сильном доме можно позволить себе немного слабости.
Реальная городская легенда Италии находит свое развитие в увлекательном романе Линды Сауле: жарким августовским днем праздничный поезд исчезает в загадочном туманном облаке, унеся с собой самых знатных горожан и даже дона мафии. Десятки лет спустя молодой журналист возьмется за расследование, гадая, почему все ведут себя так, будто поезда-призрака никогда не существовало.
Франция умеет удивлять, но Италия - любить
Реальная городская легенда Италии находит свое развитие в увлекательном романе Линды Сауле: жарким августовским днем праздничный поезд исчезает в загадочном туманном облаке, унеся с собой самых знатных горожан и даже дона мафии. Десятки лет спустя молодой журналист возьмется за расследование, гадая, почему все ведут себя так, будто поезда-призрака никогда не существовало.
Город и деревня различаются только количеством обитающих в них свиней
Реальная городская легенда Италии находит свое развитие в увлекательном романе Линды Сауле: жарким августовским днем праздничный поезд исчезает в загадочном туманном облаке, унеся с собой самых знатных горожан и даже дона мафии. Десятки лет спустя молодой журналист возьмется за расследование, гадая, почему все ведут себя так, будто поезда-призрака никогда не существовало.
Принимать удары судьбы легче, когда она решает все за тебя
Реальная городская легенда Италии находит свое развитие в увлекательном романе Линды Сауле: жарким августовским днем праздничный поезд исчезает в загадочном туманном облаке, унеся с собой самых знатных горожан и даже дона мафии. Десятки лет спустя молодой журналист возьмется за расследование, гадая, почему все ведут себя так, будто поезда-призрака никогда не существовало.
Молодежь хочет понять все и сразу. И лишь с возрастом приходит осознание, что иногда стоит все-таки немного подождать
Реальная городская легенда Италии находит свое развитие в увлекательном романе Линды Сауле: жарким августовским днем праздничный поезд исчезает в загадочном туманном облаке, унеся с собой самых знатных горожан и даже дона мафии. Десятки лет спустя молодой журналист возьмется за расследование, гадая, почему все ведут себя так, будто поезда-призрака никогда не существовало.
"Лозунг: "нет никаких законов, а есть только мое личное понимание, что есть благо для страны, а что - вред" выглядел не просто устрашающе, он был ужасен. Чудовищен. Пятьдесят лет - огромный срок, и Петр был уверен, что за пол века правосознание людей должно было измениться, ан нет, вылезли эти отвратительные слова в середине шестидесятых..."
Ошеломительная история о том, как в далекие советские годы был убит знаменитый певец, любимчик самого Брежнева, и на что пришлось пойти следователям, чтобы сохранить свои должности. 1966 год. В качестве подставки убийца выбрал черную, отливающую аспидным лаком крышку рояля. Расставил на ней тринадцать блюдец и на них уже — горящие свечи. Внимательно осмотрел кушетку, на которой лежал мертвец, убрал со столика опустошенные коробочки из-под снотворного. Остался последний штрих, вишенка на...
" Вот она, закономерность бытия - подумал Петр. - Ты разрушаешь жизни творческой интеллигенции, запрещаешь спектакли, фильмы и книги, увольняешь режиссеров и актеров. Ты уничтожаешь возможность заниматься делом, которому человек посвятил всего себя, вложил душу и здоровье, много чем пожертвовал, и само дело тоже уничтожаешь. Ты сеешь слезы, порождаешь депрессии и убиваешь творцов. Но проходит всего пятьдесят лет - и твоего имени уже никто не знает и не вспоминает. Ты - ничто. А пьесы как шли - так и идут. И фильмы показывают по телевизору."
Ошеломительная история о том, как в далекие советские годы был убит знаменитый певец, любимчик самого Брежнева, и на что пришлось пойти следователям, чтобы сохранить свои должности. 1966 год. В качестве подставки убийца выбрал черную, отливающую аспидным лаком крышку рояля. Расставил на ней тринадцать блюдец и на них уже — горящие свечи. Внимательно осмотрел кушетку, на которой лежал мертвец, убрал со столика опустошенные коробочки из-под снотворного. Остался последний штрих, вишенка на...
Коммунизм и коммуны, кстати, были скорее характерны для нас, а не для их расслоенного общества бюрократов и их подданных, почти крепостных.
Для повседневности позднего СССР трудно вообразить более экзотическое явление, чем движение хиппи. Тем не менее в конце хрущевской оттепели появилась большая группа людей, понимавших свободу, любовь и равенство совсем не так, как официальные идеологи. Мемуары Виталия Зюзина – художника, участника уличных выставок – начинаются с 1983 года и последовательно рассказывают о погружении в эту среду. Автор описывает встречи со знаковыми советскими хиппи, посещения их летних лагерей в Прибалтике и на...
Для себя теперь, особенно после прекрасного фильма «Дом Солнца», я определяю это движение как стихийную самоорганизацию романтических натур, которые поодиночке были окружены безумной идеологией, лживой действительностью с ее глупыми и бессмысленными карьерными стремлениями окружающих и невозможностью попасть в западный мир свобод. Свобод от государственного контроля и установленных неестественных форм жизни. Советские (вернее, антисоветские) хиппи восприняли как родные найденные в Америке и Европе формы внутренней эмиграции, опознавательной символики и способов внешнего объединения. Они были очень актуальны тогда, но с падением совка и свободами, которые хлынули в страны, получившиеся из СССР, такое существование стало анахронизмом и мешало, видимо, встраиваться в очень тяжелые новые условия.
Для повседневности позднего СССР трудно вообразить более экзотическое явление, чем движение хиппи. Тем не менее в конце хрущевской оттепели появилась большая группа людей, понимавших свободу, любовь и равенство совсем не так, как официальные идеологи. Мемуары Виталия Зюзина – художника, участника уличных выставок – начинаются с 1983 года и последовательно рассказывают о погружении в эту среду. Автор описывает встречи со знаковыми советскими хиппи, посещения их летних лагерей в Прибалтике и на...
...мы были самой идейно выраженной и непримиримой почти организацией без организаторов. Этакой Системой бессистемной. При всем видимом невооруженным взглядом облике идейного врага, комсюки никак не могли сломить хиппарей (на крайние меры власти тогда уже не шли), ни понять причины возникновения новых и новых поколений волосатиков.
Для повседневности позднего СССР трудно вообразить более экзотическое явление, чем движение хиппи. Тем не менее в конце хрущевской оттепели появилась большая группа людей, понимавших свободу, любовь и равенство совсем не так, как официальные идеологи. Мемуары Виталия Зюзина – художника, участника уличных выставок – начинаются с 1983 года и последовательно рассказывают о погружении в эту среду. Автор описывает встречи со знаковыми советскими хиппи, посещения их летних лагерей в Прибалтике и на...
В чем был основной спор среди хиппи? Не в личном отношении к богу, существование которого в пику совковому атеизму признавалось нами почти всеми; не в том, насколько совковой системе можно служить, — считалось, что по минимуму, чтобы не посадили за тунеядку; не в том, надо ли делать профессиональную карьеру, — совок это никому бы током не позволил. А в том, надо ли заниматься политикой и до какой степени мы должны быть отстранены от цивильных процессов. Под политикой подразумевались хоть какие-то выступления, демонстрации, политические лозунги на значках у нас на груди, подписание прокламаций и участие в чисто политических сборищах антисоветского, естественно, характера, которых, по существу, нигде и не было. Часто повторялся лозунг «Лучше влезть в грязь, чем в политику». Споры об этом велись, а политикой явной у нас никто не занимался.
Для повседневности позднего СССР трудно вообразить более экзотическое явление, чем движение хиппи. Тем не менее в конце хрущевской оттепели появилась большая группа людей, понимавших свободу, любовь и равенство совсем не так, как официальные идеологи. Мемуары Виталия Зюзина – художника, участника уличных выставок – начинаются с 1983 года и последовательно рассказывают о погружении в эту среду. Автор описывает встречи со знаковыми советскими хиппи, посещения их летних лагерей в Прибалтике и на...
А по поводу своей особости и жизни только в своем сообществе и по своим принципам нам всегда было с кого брать пример — те же цветастые юбки, браслеты, удлиненные волосы у мужчин, свой язык и нежелание работать на государство, вечные перемещения по стране и уязвимость для ментов. Я говорю про цыган. Вот уж кто был народом-бродягой и антисоциальным целым государством в государстве, так это они. Мы были вторыми после них...
Для повседневности позднего СССР трудно вообразить более экзотическое явление, чем движение хиппи. Тем не менее в конце хрущевской оттепели появилась большая группа людей, понимавших свободу, любовь и равенство совсем не так, как официальные идеологи. Мемуары Виталия Зюзина – художника, участника уличных выставок – начинаются с 1983 года и последовательно рассказывают о погружении в эту среду. Автор описывает встречи со знаковыми советскими хиппи, посещения их летних лагерей в Прибалтике и на...
...мы, волосатые, всегда вообще брали пример с американских хиппи, зачитывались книжками (кто мог достать и знал язык) о них и о битниках (сейчас-то я думаю, что американские хиппи тоже не много сами написали из-за своей лени...) и рассматривали те редкие фото оттуда, которые до нас доходили в скупой советской печати. То в журнале «Ровесник» что-то проскочит, то в «Комсомолке», то в буклетике с пластинками «Меридиан», то в «Вокруг света», так как в проталкиваемом совком по всему миру пацифистском движении именно волосатые-полосатые играли не последнюю роль своей численностью. Еще у многих валялись стопки пропагандистских журналов «Америка» и «Англия» (последние намного реже), где были статьи про Вудсток, рок-революцию, студенческие тусовки, кино и театр, контркультуру, психоделики, коммуны в Калифорнии и вообще молодежную свободу.
Для повседневности позднего СССР трудно вообразить более экзотическое явление, чем движение хиппи. Тем не менее в конце хрущевской оттепели появилась большая группа людей, понимавших свободу, любовь и равенство совсем не так, как официальные идеологи. Мемуары Виталия Зюзина – художника, участника уличных выставок – начинаются с 1983 года и последовательно рассказывают о погружении в эту среду. Автор описывает встречи со знаковыми советскими хиппи, посещения их летних лагерей в Прибалтике и на...
Тогда мы все вставали на защиту других ценностей, отличных от официально декларируемых коммуняками, а в жизни ими же первыми презираемых. Мало того, что лет с 13 все повально слушали очень шумную западную свободную музыку, названную роком, так еще Воннегутов с Гессе позже почитывали, не говоря об отечественных Стругацких. А фильмы, по-моему, за исключением Тарковского, вообще смотрели только западные. Ну еще «Ежика в тумане» и «Сказку сказок»...
Для повседневности позднего СССР трудно вообразить более экзотическое явление, чем движение хиппи. Тем не менее в конце хрущевской оттепели появилась большая группа людей, понимавших свободу, любовь и равенство совсем не так, как официальные идеологи. Мемуары Виталия Зюзина – художника, участника уличных выставок – начинаются с 1983 года и последовательно рассказывают о погружении в эту среду. Автор описывает встречи со знаковыми советскими хиппи, посещения их летних лагерей в Прибалтике и на...
...само их существование было политикой. Бессистемное, никому не подчиняющееся и никем не контролируемое, оно противопоставляло себя иерархичной и упорядоченной системе обыденной жизни всех советских граждан, к тому же довольно военизированной и нацеленной ракетами на весь мир, который априори считался враждебным. Мы же мир считали божьим даром, всех людей братьями и сестрами. Более открытых и дружеских людей в Союзе было, наверное, не сыскать. В этом смысле хиппи как бы противопоставляли Марксу и Ленину Кропоткина и Бакунина. Хотя в жизни их почти никто не читал. Всё больше Торо или Нагорную проповедь.
Для повседневности позднего СССР трудно вообразить более экзотическое явление, чем движение хиппи. Тем не менее в конце хрущевской оттепели появилась большая группа людей, понимавших свободу, любовь и равенство совсем не так, как официальные идеологи. Мемуары Виталия Зюзина – художника, участника уличных выставок – начинаются с 1983 года и последовательно рассказывают о погружении в эту среду. Автор описывает встречи со знаковыми советскими хиппи, посещения их летних лагерей в Прибалтике и на...
Хиппи был уже протестом, даже если он не произносил ни единого звука и не выходил ни на какие демонстрации. За что он был, было яснее ясного, — любовь, мир, свободу, радость, счастье.
Для повседневности позднего СССР трудно вообразить более экзотическое явление, чем движение хиппи. Тем не менее в конце хрущевской оттепели появилась большая группа людей, понимавших свободу, любовь и равенство совсем не так, как официальные идеологи. Мемуары Виталия Зюзина – художника, участника уличных выставок – начинаются с 1983 года и последовательно рассказывают о погружении в эту среду. Автор описывает встречи со знаковыми советскими хиппи, посещения их летних лагерей в Прибалтике и на...
Все натяжки исследователей, которые желают притянуть движение хиппи только к одному полюсу — к политике, неверны. Прежде всего это явление культуры, его так и называли контркультурой, то есть такой культурой, которая противостояла совковой или прочей укрепившейся государственной культуре. Подразумевалась, конечно, и политика, но как часть общей поведенческой культуры, и именно в этом русле хиппи придумали поговорку: «Лучше влезть в дерьмо, чем в политику!». То есть нельзя влезть в традиционную лживую, циничную деятельность подлой власти! Хиппи ведь не создавали партий, не баллотировались в депутаты, не занимались интригами, чтобы занять какой-нибудь административный пост. Они просто решили жить параллельно тому миру, имея друг друга в качестве моральной поддержки и ближайшего единомышленника, без которого просто тоска заест! Понимаете, некое стадо, среда необходима человеку, тем более такому, который сам себя выбросил из привычного общества. Он среди обычных людей как в пустыне! Но противостоять активно прежнему миру и неразумной, на их взгляд политике, было всегда необходимой реакцией людей, отвергающих насилие, армию, чрезмерные, в частности на вооружение, налоги и вообще нежелавших подчиняться плохим законам. Свой протест они и выражали в культурной форме, которая, безусловно, в свободных странах могла выражаться и на прямых митингах и демонстрациях.
Для повседневности позднего СССР трудно вообразить более экзотическое явление, чем движение хиппи. Тем не менее в конце хрущевской оттепели появилась большая группа людей, понимавших свободу, любовь и равенство совсем не так, как официальные идеологи. Мемуары Виталия Зюзина – художника, участника уличных выставок – начинаются с 1983 года и последовательно рассказывают о погружении в эту среду. Автор описывает встречи со знаковыми советскими хиппи, посещения их летних лагерей в Прибалтике и на...