Частая перемена поз, ерзанье, суетливость движений выдает напряженность и внутреннее беспокойство.
" - А баба твоя немая или че? Молчит как рыба.
- Да, болею, - не удержалась я от комментария.
- Везет, - вздохнул мужик."
"...если бы я на Земле заснула на такой срок, что бы изменилось?.. Как говорил кто-то из классиков: “Разбудите меня через сто лет и спросите, что делается в России. Я вам отвечу: пьют и воруют”."
"Минут через десять нас согласился подвезти за пару медных монет неприятного вида мужик: весь какой-то обрюзгший, с сальными патлами и в пропахшей потом и пивом одежде. Я с ностальгией вспомнила галантных венецианских гондольеров и улыбчивых пекинских рикш. Даже сварливые московские таксисты вспоминались с теплотой. Оказывается, все познается в сравнении. И как мне всего этого не хватает!"
— Я просто никогда не встречал человека, который любил бы меня также сильно, как я его...
— Я – твой муж, а ТЫ – моя жена, Элия! – Отчеканил он властно. – И Ничто. Этого. Не изменит.
Не смотря ни на что, я все равно опасалась Абеля… один его взгляд внушал страх и трепет. Все же он опасный человек, в этом не было сомнений. Страшно было представить, на что он способен в преступном мире? И как это не вязалось с тем, что я о нем знала… и что чувствовала.
... Я ненавижу мир, в котором вы все живете и пытаетесь заставить жить меня! Я не такая, как вы. И мне никто не нужен. Никто… Даже ты…
Зарываюсь лицом в ее волосы. Жадно вдыхаю, ощущая нечто глубокое, заполнившее изнутри до предела и не имеющее внятного
определения.
Зажмуриваюсь, стискивая зубы, понимая, что еще немного, и ресницы предательски намокнут.
Ищу отчаянно и не нахожу более верного слова, чем всепоглощающая, изменившая весь мой мир любовь.
Волосы Вэл пахнут солнцем. Но это обман.
Я знаю, кто она.
Моя Тень.
Не зря говорят, что самый страшный зверь – это человек.
– Иди сюда. Тут уютней, – позвал принц. – И вообще, вино по ночам нужно пить вот так.
– На полу? – спросила, улыбнувшись.
Но его просьбу всё-таки выполнила. Опустилась на ковёр напротив принца и забрала у него свой бокал.
– Не обязательно на полу. Главное, в хорошей компании и при странных обстоятельствах. Тогда оно вкуснее всего.
Я вдруг поняла, что не хочу ничего решать. Я девочка, и я хочу целоваться!
Ты! – ткнула она в меня пальцем. – Ты думаешь, это все так просто? Этот самый алмаз, он обладает такой магией, какая тебе даже не снилась! Вот забросит тебя, например, в другой мир, в какое-нибудь рогатое сумчатое… Что тогда будешь делать? – Рожать, – огрызнулась я.
ВВН-то есть временный вежливый нейтралитет.
Осталось решить вопрос с Демаре, но… Я вдруг поняла, что не хочу ничего решать. Я девочка, и я хочу целоваться!
Да тут вообще-то везде красота! К примеру, вот это дерево с широкими листьями, как уши-наросты чебурона. Или вон те камни с голубыми и желтыми прожилками. Или проселочная дорога, по которой я иду. А еще море… Куда ни плюнь — везде красота!
Хотя плевать на красоту не стоит, конечно...
— Идите вы в баню!
— Куда? — прищурился Демаре.
Да что ж за мир-то такой отсталый! Даже про баню ничего не знают.
— Русская баня, — ответила я, — это такое место, где тебя закрывают в горячем помещении и лупят веником до полного прочищения мозгов.
Вообще-то суть бани немножко в другом, но в данный момент кое-кому точно не помешало бы прочистить мозги, а объяснять Демаре принцип русской бани именно сейчас мне не хотелось.
Не жизнь, а блюдце вишен, а уж с косточками или без, это как повезет.
Собственно говоря, если бы все трилогии фэнтези состояли всего из двух книг, мир от этого хуже бы не стал.
Вот уже изрядное время - начав задолго до заката - Филип Мёрдстоун твердит и твердит одну и ту же горькую фразу, словно мантру, несущую утешение. Она такова: "Я в жопе". Она его не утешает.
Безденежье не всегда ужасало его; в конце концов, на то и почтенная традиция литераторов - жить в нищете. Особенно русских литераторов. Умирать в нищете, однако, уже не так привлекательно. Умирать от нищеты - не привлекательно вовсе.
Абсолютнейше неопровержимый, чтоб его, факт состоял в том, что он позволил себе отстать от жизни.
Он, Филип Мёрдстоун, сделался - само это слово несло в себе убийственный раскат - анахронизмом.
Потому что, раздуваясь и нависая над горизонтом его личной маленькой трагедии, грядет Высший катаклизм. Восхождение темных блескучих калифорнийских Владык киберпространства. Эти современные чингисханы сметают цивилизации, сжигают библиотеки, сажают редакторов стройными рядами на колья, стирают с лица земли хрустальные башни и сложенные из нежно-медового камня старинные университеты в ненасытном алчном стремлении поработить язык, превратить авторов в трутней, обслуживающих пульсирующий амазонский улей, а детей - в пассивных потребителей, тычущий пальчиком в экраны и бесконечно скачивающих бесплатную лабуду.
Как у большинства одиноких мужчин, у него широкий репертуар стенаний.