— Некоторым лучше признавать поражения, — вздохнул Гадес. — Деметре, например. — О, эта сучка плодородия перешла все границы.
Харон хихикнул: — Людям на порог дохлых котиков подкладывают, а тебе вот — скелетик.
Я пойду за тобою во тьму. Я паду за тобою во тьму. Я и есть та тьма, что отражается в глубине твоих глаз.
Я бог смерти, - отрезал Гадес, - а не милоты.
Тебе пора устроить выходной. Смертельно уставший бог смерти – это, конечно, забавно, но не очень здорово.
Зевс, наоборот, влезал во всё и стремился навести порядок, причем не только в своем пантеоне, но и у всех вокруг. Усмирить его активность обычно могли только Один с Локи. Первый вздыхал «утихомирься уже», а второй добавлял что-то матерное.
- И ты всегда так водишь? – спросила Софи. - А что не так? – искренне удивился Сет. - Ну, тебя полиция не останавливает? Или есть какой-то артефакт для отвода глаз? - Я просто плачу штрафы.
Странно взглянув на меня с высоты своего роста, он согласно качнул головой и сделал первый шаг. А я… залипала. Вскользь, тайком рассматривала его со стороны, зарисовывала в памяти суровый профиль, любовалась ростом и шириной плеч. Воровала его образ для себя, чтобы сохранить тепло и вынимать его из пушистых варежек, когда станет невыносимо холодно..
— Мииииш…
— Не «мишкай», а то съем тебя, сота медовая.
– Не удивляйтесь, но найти подходящего кандидата трудно именно по части внимательности, – сказала она. – Отвлекаемость – вот проблема.
Мы все еще мыслили категориями работы, труда. Впоследствии нас поразило, как же глубоко мы заблуждались.
«Тьма – это смерть, – говорил он себе. – Лес – жизнь после смерти».
…и мне довелось побеседовать с превеликим множеством людей о постапокалиптической литературе. Я слышала массу теорий об интересе к этому жанру. Некто предполагал, что причина в экономическом неравенстве, что, живя в несправедливом мире, мы стремимся все взорвать и начать с чистого листа…
После дикой красоты испытываешь потрясение, очутившись на опрятных, одомашненных улицах Виктории.
– Если мгновения из разных веков сливаются воедино, тогда эти мгновения можно представить как поврежденные файлы, Гаспери.
Если бы мы жили внутри симуляции, то как бы мы узнали, что это симуляция?
Есть слова, с которыми сталкиваешься всю жизнь, так и не зная их значения.
Вполне разумно предположить, что тревога переходит и в литературу, но эта теория не учитывает, что наши тревоги не новы.
Пандемия не приближается как война с грохотом канонады, что приближается с каждым днем, и вспышками бомб на горизонте. Пандемия наступает задним числом, путая все карты. Сначала пандемия далеко-далеко, а потом – сразу повсюду. Кажется, будто середины нет.
Заблудишься – погибнешь. Это очевидно. Здесь всюду погибель. Нет, неверно. Это место не гиблое. Оно равнодушное. Безучастное к тому, выживет он или сгинет. Лесу безразлично, какая у него фамилия, где он учился. Лес его даже не заметил.
– У вас есть тайна, – сказала она. – А у кого нет?
Тебе следует осознать то, что бюрократия – это организм, а первостепенная задача любого организма – самозащита. Бюрократия существует ради самозащиты.
Как биологический вид мы верим, что живем на пике, в кульминационный момент истории. Это есть в некотором роде самолюбование. Нам хочется верить в свою исключительность, что мы живем на излете истории, что сейчас, после тысячелетий ложных тревог, наконец-то, случилось худшее, мы дожили до конца света.
Его озарило понимание того, какой отныне может стать его жизнь – он может спокойно существовать, ухаживая за садом, и этого будет достаточно.
Если появится неопровержимое доказательство того, что мы живем внутри симуляции, то правильной реакцией на эту новость должно быть: «Ну и что с того?» Жизнь, прожитая внутри стимуляции, все равно остается жизнью.