...ощущается так же, как и моя первая влюбленность.
Одновременно страшно и кружится голова.
От его улыбки по моему телу проходит теплая дрожь. Хотела бы я быть веселой и умной, как Элизабет Беннет, так я могла бы заставлять его смеяться и улыбаться все время.
— В жизни ничего не дается даром.
Иногда человеку нужно просто притормозить и расслабиться с бокалом вина за хорошей книгой
Когда я думаю о ней, стараюсь вспоминать хорошие времена, чтобы плохие не смогли взять верх.
секс из ненависти самый лучший.
Первые поцелуи всегда бывают неуклюжие
довольно отвратительно — чувствовать себя по другую сторону оскорблений.
— Боже мой, Фиона, взгляни на него.
— Поверь мне, я это уже делаю
на свете столько ужасных людей, так почему это должна была быть она?
мне приходится сделать несколько успокаивающих вдохов, чтобы не разразиться яростью и уродливым плачем, обвиняя вселенную в том, что забрала ее слишком рано, что взяла кого-то, настолько хорошего.
Все еще трудно думать о хороших временах с Кией, когда плохие моменты еще свежи в памяти.
С одной стороны, он одобрял опытного политика Элефтериоса Венизелоса – при нем Греция стала все-таки больше похожа на Грецию. С другой стороны, стоял за монархию. Голосовал он исходя из прагматических соображений, но всегда оставался консерватором с маленькой «к» и роялистом с маленькой «р» и никогда не вешал у себя дома портретов ни короля, ни Венизелоса.
За три года оккупации из страны вывезли топливо, продукты, скот, медикаменты, строительные материалы. Греция скатилась в полную нищету, ее инфраструктура были разрушена. Только те, кто скрупулезно заботился о собственных интересах или выискивал возможность нажиться на чужой бедности, могли с надеждой смотреть в будущее, остальным же было недоступно даже самое необходимое. Осенью разразилась гиперинфляция, хлеб, который перед войной стоил десять драхм за килограмм, теперь продавали за тридцать четыре миллиона. Немцы проиграли войну, греки проиграли все остальное.
– Видите вон тех дам, справа? – прошептала Роза. – Они все одеты от «Морено».
– Откуда вы знаете? – спросила Катерина.
– По фасону видно. Ты тоже научишься стиль распознавать – качество ткани, детали. Я помню, как пришивала пуговицы к этому жакету цвета мяты.
Евгения рассмеялась:
– Неужели ты все запоминаешь?
– Не все. Я почти никого не помню по именам из тех, с кем хожу в синагогу. Имена у меня в голове не держатся. А вот швы я все помню, сколько их ни перешила на своем веку.
За эти годы Дмитрий понял, что пройти войну с чистыми руками не удалось никому. У него самого руки были в крови: в крови коммунистов, фашистов, немцев, греков. Иногда это была невинная кровь, иногда кровь того, чья смерть только радовала. Кровь была у всех одинаковая: густая, красная, и ее было чудовищно много.
...ему часто приходилось лечить жертв с обеих сторон. Когда речь шла о больных или умирающих, он старался не делать различия. Боль есть боль, от нее все страдают одинаково.
Невозможно воевать, когда люди так голодают. Представляешь, что это будет за сражение, если у половины солдат даже ружье поднять сил не хватает?
Он догадывался, что этому городу будут вечно грозить какие-нибудь несчастья, но был уверен и в другом: тут никогда не иссякнут ни музыка, ни истории.
Да не все ли равно, в какой они партии, если они воюют за нашу страну?
Денег на этих улицах не водилось, зато кипела жизнь.
Когда забываешь чье-то лицо и знаешь, что никогда больше его не увидишь, значит человек умер, неужели не понятно? Или все равно что умер.
Откуда-то из ее недр донеслось жалостливое: «Принц… Он мертв! Сломал шею и стол повара! И торт… Тоже сломал!».
Все очень расстроились. Торта не будет. Принцы запасные были, а торт был один!
– Менеджером торгового зала? Подожди, то есть это ты бросаешься под ноги, когда нормальные люди заходят присмотреть себе новое железо? Это ты виснешь на локте и заглядываешь в глаза жалобным щенком, фиг стряхнешь? Хорошая у тебя работа! Там, наверное, миллионы платят, я за меньшее на такое унижение бы не подписалась.
Недоброжелатели утверждали, что тессорий настолько любит деньги, что даже не ворует – такое умиление у него вызывает вид королевской казны.