Уверенность в том, что ни один мужчина не может устоять перед ее чарами, не позволяла ей реально оценить свои шансы.
- Вы, безусловно, — хороший дипломат.
— Почему Вы так решили?
Я ненадолго задумалась: стоит ли говорить, потом решилась, потому что Торин был мне симпатичен.
— Вы неплохо разбираетесь в людях, умеете слушать, из всего объема информации можете вычленить основное, способны просчитать ситуацию и не спешите с выводами.
— Леди Ирэйна, надеюсь, Вы не забыли великолепное убранство королевского дворца? Или тоже не помните, как и меня?
— Гобелены во дворце помню, Вас — нет, — коротко ответила я.
— Ирэйна, Вы решили нас сегодня удивить и продемонстрировать зачатки своего ума или, точнее сказать, приобретенные на занятиях профессора знания? — в своей обычной манере спросила меня тетушка.
— Леди Глория, я так часто демонстрировала глупость, что, думаю, не будет лишним показать для разнообразия и свой интеллект, — ответила на выпад.
графиня в пышном платье желтого цвета, декольте которого не оставляло простора для воображения. Она не просто шла, а несла свой бюст, как заряженное оружие, готовое к бою.
Иногда я задаюсь вопросом - а не безумна ли я? Потом себя успокаиваю: нет, просто уродилась идиоткой. Ничего серьёзного, как говорится.
Следовало бы извиниться, но местный этикет вряд ли предусматривал извинения хозяина перед слугой, не демократия — не поймут. Впрочем, в той жизни любой начальник, к примеру, встав утром не с той ноги, мог накричать на подчиненного или просто наказать, не разобравшись в ситуации. Руководители почему-то никогда не считали нужным признавать свои ошибки, а извинения перед подчиненными были чем-то из области фантастики. Складывалось впечатление, что от вседозволенности и безнаказанности у начальства «крыша едет» или «корона на голову давит». Вот такая вот демократия.
Мортин вдруг поймал себя на мысли, что надо бы найти то место, где графиня ударилась головой, окропить его святой водой и оставить метку, чтобы любой имел возможность, ударившись здесь, преобразиться, как это случилось с графиней.
Они убеждены, что попытка мужчины проявить внимание к коллеге женского пола должна восприниматься ею, если не как манна небесная, то уж как бесценный подарок — это непременно, причем с восторгом и благодарностью!
Я не сдавалась и пыталась пробиться к их интеллекту. Но тщетно, по каким-то причинам они его тщательно маскировали.
Господи, я несколько часов назад, облизывал дочь своего тренера. С ума сойти! Интересно, как отреагирует мой тренер, если узнает, что полчаса назад назвал свою дочь «девицей — однодневкой»?
Не нужно стараться понять людей, стоящих ниже на эволюционной лестнице.
— Просто. Приходи, — сказала она, глядя исподлобья. — Не вернешься, узнаешь, на что способна интеллигенция, воспитанная на Достоевском.
Лариса такая… актриса погорелого театра … зато хитро**пая, не умом, а змеиным языком. Знаешь, такие всю жизнь могут счастливо прожить, довольные собой. Не верят в чувства: радость, горе, любовь, сами-то сердца лишены… всегда уверены, что другие вокруг тоже играют.
Как там… смешно еще сказано, ага… вы, мужики, умны от книг, а бабы — прямо от природы.
Леся подошла и потрогала лоб Андрея.
— Заразишься, — обреченно констатировал он.
Леся мотнула головой:
— Я сейчас такая злая, что зараза к заразе не прилипнет.
Берестов, а как ты предполагаешь жить дальше? Идти по жизни и никого не напрягать? — в голосе Леси ему послышалась усталая язвительность. — Порхать с цветка на цветок? Поверь, так не бывает.
Они чувствовали друг друга как скрипка и смычок, и не было ни одного фальшивого движения в нежных прикосновениях и игре тел. Ни одной фальшивой ноты в мелодии, которую создала их любовь.
– Храбрость бывает разной. – Дамблдор по-прежнему улыбался. – Надо быть достаточно отважным, чтобы противостоять врагу. Но не меньше отваги требуется для того, чтобы противостоять друзьям!
– Да-а-а… – мечтательно протянул Дамблдор. – Меня всегда забавляло то, какими странными путями порой следуют человеческие мысли.
Если тебя так крепко любят, то даже когда любящий тебя человек умирает, ты все равно остаешься под его защитой.
Правда – это прекраснейшая, но одновременно и опаснейшая вещь. А потому к ней надо подходить с превеликой осторожностью. Однако я отвечу на твои вопросы – если, конечно, у меня не будет достаточно веской причины для того, чтобы промолчать. Если я не смогу ответить, прошу меня простить: я промолчу, потому что ложь недопустима.
– Всегда называй вещи своими именами. Страх перед именем усиливает страх перед тем, кто его носит.
Для высокоорганизованного разума смерть – это очередное приключение.
– Всегда первыми жертвами становятся невинные, – произнес он. – Так было много веков назад, так происходит и сейчас.