Через всю историю человечества проходит вечно возрождающееся племя таких вот фанатиков общего блага и писаного закона. Их логика граничит с бесчеловечностью, бездушием как в отношении других, так и в отношении самих себя; эти служители отвлеченных богов и абсолютных правил берут на себя роль палачей, ибо желают быть последними палачами. Но это лишь самообман, так как после их смерти мир перестает им повиноваться.
Нередко бразды правления вручались подростку, которого существо власти увлекало, как занятная игра. Еще вчера он забавы ради отрывал крылышки у мух, а сегодня мог забавы ради отрубить голову у человека. Такой слишком юный властелин не боялся, да и просто не представлял себе смерти и поэтому не колеблясь сеял ее вокруг себя.
Совершенная красота внушает такое же уважение, как и величие.
– Не забывайте, что сейчас четырнадцатый год, – отозвался Валуа, – а четырнадцатый год каждого века отмечен бедами.
Рука Всевышнего разит скоро, особенно если ей помогает рука человека.
...дружба людей могущественных дороже золота.
Если волки промеж собой грызутся, нам же лучше - значит, целы будем.
Кому это интересно? Кому надо, чтобы народ вообще имел свои мнения?
Пусть у меня нет счастья, зато у меня есть скипетр и королевство.
Но судьбы человеческие свершаются не вдруг, и никому не ведомо, какому из его случайных поступков суждено дать ростки, почки, ветви. Никому и в голову не могло прийти, что поцелую, которым обменялись влюбленные возле ржаного поля, суждено в один прекрасный день изменить историю Франции.
Люди, призванные сыграть важную роль в истории народов, по большей части не знают, каких событий они станут орудием.
Каждый человек отчасти склонен думать, что мир родился вместе с ним, и мучится, прощаясь с жизнью, так как ему кажется, что вместе с ним обрываются пути Вселенной.
Ведь я выдал вас замуж отнюдь не за мужчину, а за короля.
Мне стало обидно. Что охрана есть, а мне не сказали. Да разве стала бы я от них бегать? Дала бы ребёнка, чтобы несли, и пусть себе охраняют, пусть везут в больницу. И тащить добрый километр родную тяжёлую жопку на руках бы не пришлось! Ещё обидно стало, что так никакого сюрприза с подарками не будет. А потом вспомнила, почему никакой информации о нас нет – документов то не было. Да ещё и дату рождения и фамилию своего Львеныша я до сих пор не знаю, ладно хоть и не пытали там, видели, что в состоянии аффекта. Так что по всем их сводкам я, наверное, числюсь просто чокнутой мамашей.
Существуют женщины, чей взгляд говорит: "Я твоя, твоя с первой минуты, как тебя увидела", - но это обман, просто у них такой взгляд от природы; с тем же точно выражением глядят они на стул, на дерево, и в конце концов от них не добьешься даже поцелуя.
Он желал, чтобы его одновременно и боялись, и любили. Непомерно большое притязание...
Молодости свойственно быстро обретать вновь не только свои силы, но и свои иллюзии. Преодоленная опасность лишь укрепляет ее веру в себя, толкает на поиски новых приключений.
Чем богаче женщина, тем дороже она нам обходится.
Люди посредственные терпят около себя лишь льстецов, что и понятно: стараниями льстеца посредственность может не считать себя таковой.
Призвание, склонность – так называют страсть, когда хотят ее облагородить.
– Это чего это? – удивилась Катька.
– Ключи. От квартиры твоей новой.
Следующие десять минут я молчал, потому что слова вставить было некуда – Катьке нашлось, что сказать. Слушал и любовался ею, такой красивой и злой. Узнал много нового и интересного о себе. Ещё о том, что не все можно купить. Вот Катька – не продаётся. А я…а я вообще зажравшийся миллионер и бандюга, который думает, что все ему можно. На этом месте я с тоской подумал о том, что ничего мне не можно. Я вот Катьку целовать хочу, а нельзя. Ещё услышал, что красивые мужики наглые и бессовестные, покосился в крошечное зеркало над умывальник ом, мельком порадовался, что красивым меня считает.
– Всё сказала? – спросил я, когда она выдохлась, а она в ответ сердито блеснула глазами. – Тогда слушай теперь. Ты спасла моего сына. Он бесценен. Ты меня спасла, хотя я Льва, конечно же, куда дешевле. И ты посмел сравнивать какую-то жалкую квартирку с жизнью целого Львенка???
Молчит. А потом… Нет, лучше бы и дальше молчала, право слово.
– Давид, – начинает она, и моё сердце замирает. – У тебя не будет пару тысяч в долг? Не до зарплаты даже, работы у меня нет, но я копила на отпуск, у меня дома есть, я верну.
– Дура, – в сердцах говорю я. – Вещи свои собирай и поедем.
– Нет у меня вещей.
Теперь себе говорю – молчи. И не молчу…
– Он тебе ничего не купил? Я думал он щедр…к своим бабам.
Отшатывается назад, словно я пощёчину дал, а я ненавижу себя в этот момент, кажется, сильнее ненавидеть невозможно.
– Я думала, ты хороший, – тихо говорит Катя.
– Зачем к тебе приходит Рафаэль?
Вопрос словно между делом. Он и правда приходит. Как бы между делом. Я понимаю почему – ему просто любопытно. Он знал Давида много лет и никак не мог поверить, что тот доверил своего сына мне. И что я бросила ради этого ребёнка все. И отдам то последнее, что у меня осталось – свою жизнь.
– Может уже второй мужчина решил, что я лучше тебя, – наугад отвечаю я.
И попадаю чётко в цель. Она боится. Она ревнует. Может даже любить умеет, его одного, по своему. Или это просто ревность? Желание обладать человеком полностью?
– Ты смешная, – заключает наконец она, беря себя в руки.
– Когда он родился, – Аделина словно понимает, о чем я думаю, угадывает. – У меня не было молока. Лев кричал, как голодный птенец, широко открывая рот. Другие младенцы спали, я специально смотрела, а этот кричал. И я радовалась, что он не будет меня есть. А потом молоко пришло. Я проснулась, а белье на мне мокрое, все в этих разводах молока, словно я не человек, а корова дойная. Мне так противно стало. Мы лежали в частной клинике, очень дорогой, отдельная палата. Лев проснулся, словно почувствовал запах моего молока, и начал кричать так, что я думала, он умрёт сейчас. И прибежала медсестра. Сказала, что нужно приложить его к груди. Я отказалась. Я хорошо ей заплатила, и она принесла мне лекарство из-за которого молоко просто исчезло. Конечно, Давид хотел, чтобы я кормила грудью, но этого он так и не узнал. У нас с тобой теперь есть маленький секрет, словно мы подружки. Я гадкая?
Дина поставила на столик блюдо, сдернула с него салфетку – пирога кусок. На вид весьма аппетитный, не сладкий, с мясом.
– Замуж я выхожу. Мужики поехали сватать и торговаться. Без меня, так положено. Вот и волнуюсь.
Я поставила себя на ее место – и правда, волнительно. И переживательно. И жалко её – выходи вот так замуж, когда твоего принца уже какая-то беспородная Мурка захапала. Я её погладила по волосам. Даже приобняла. Вот она какая, бабская солидарность.
– Все будет хорошо, – неловко утешила я.
– Наверное, – всхлипнула она в моё плечо. – А пирог ты ешь… Сама я пекла весь день пироги, положено у нас так…