Ценность вещей зависит от их владельцев. Ценность картин – от художника.
..люди часто ценили бесполезные вещи, и не замечали того, что находилось у них под носом.
Единственное, что нам как виду стоило бы сохранить – и что на самом деле имело значение и могло бы мотивировать нас вставать по утрам, – заключалось в маленьких актах человеческой доброты по отношению друг к другу. В своем стремлении быть полезным, помогать другим, оказывать поддержку я нередко забывал быть добрым.Возможно, раньше я не был таким. Надя, понимаю, ты считала по-другому. Может, мы давно разучились быть добрыми. Может, в этом и заключается наша проблема. К чему нам всем стремиться без доброты?
В списке Дилана не значилось только его имя, и я добавил его в конце.
Натан Чепмен Адлер – австралиец, бармен (сотрудник)
Таня Иканде – англичанка-швейцарка, врач
Лорен Брет – француженка, род занятий неизвестен
Алекса Траверс – француженка, род занятий неизвестен
Питер Френе – француз, род занятий неизвестен
Николас Ван Шейк – голландец, род занятий неизвестен
Юка Иобари – японка, род занятий неизвестен
Хару Иобари – японец, род занятий неизвестен
Рёко Иобари – японка, ребенок
Акио Иобари – японец, ребенок
Джен (бывшая Хлоя) Лавелл – француженка, ребенок
Патрик Бернардо – француз, стоматолог
Корали Бернардо – француженка, стоматолог
Джон Келлер – американец, историк
Томисен Харкуэй – американка, докторант
Арран Уоррен – англичанин, род занятий неизвестен
Роб Кармье – англичанин, род занятий неизвестен
Миа Маркин – русская швейцарка, администратор (сотрудник)
Саша Маркин – русский швейцарец, официант (сотрудник)
София Абелли – швейцарка, шеф-повар (сотрудник)
Дилан Уик – швейцарец, начальник службы безопасности отеля (сотрудник)
Томи, американка, проходившая обучение в докторантуре в Лейдене, рассказала мне, что пишет об этом отеле диссертацию. Она жила здесь последний месяц перед концом света, брала интервью у персонала, фотографировала. Высокая, загорелая, спортивная, красивая, но агрессивная и жесткая, она вызывала у меня чувство дискомфорта. По-моему, она намеренно старается вызвать у других это чувство – так она держит все под контролем.
– Вы, вероятно, знаете, этот отель прославился чередой самоубийств и необъяснимых смертей. В восьмидесятых и девяностых произошла даже пара убийств. Последние владельцы довольно подозрительные, о них почти ничего не известно. Из-за плохой репутации отель много раз продавался и перепродавался. А еще однажды здесь останавливался знаменитый серийный убийца. Моя работа, гм… то, что я планировала делать в отеле, в основном заключалась в написании биографий людей, которые умерли здесь.
– В отеле останавливался серийный убийца?
– Вообще-то здесь он никого не убил. Но поймали его именно в отеле.
Пелевин, возможно, продается не лучше других российских авторов, но определенно быстрее
Харари довольно убедительно показывает, что гуманизм, ставший господствующей религией современности, далеко не так органичен и неизбежен, как мы привыкли считать.
Количество интерпретаций античной мифологии - от феминистских до богоборческих и юнгианских - так велико, что писатель, желающий снова вторгнуться на эту истоптанную делянку, должен обладать либо выдающейся наглостью, либо не менее выдающейся изобретательностью.
На смену одному типу императива («ты должен читать то, что мы считаем достойным, потому что мы умные и главные») пришел другой («ты должен читать то, что мы считаем достойным, потому что мы знаменитые, красивые и успешные»), и еще неизвестно, какой из них в большей степени способствует развитию полноценного читательского невроза.
В сущности, я делаю ровно то же, что и Ксения Собчак (только в одежде): рекомендуя книгу, я ориентируюсь исключительно на собственный читательский опыт и вкус – других инструментов у меня попросту нет. А выбирая методы убеждения, я, в общем, придерживаюсь той же стратегии, что и другие самозванные рекомендатели: навязчиво дергаю за рукав, параллельно нашептывая в ухо нечто вроде «за мной, читатель, и только за мной».
Есть известная фраза, что счастливый брак – это череда разводов и свадеб с одним человеком. В этом смысле отечественный читатель состоит с Виктором Пелевиным в счастливом и стабильном браке, и стабильности этого союза, судя по всему, ничто не угрожает.
Многие люди оказались счастливо избавлены от необходимости в угоду общественным нормам симулировать интерес к книгам, которые им совершенно не интересны. ... перестав, наконец, стыдиться того, что несмотря на все усилия, не смог полюбить "Улисса", человек зачастую начал читать не меньше, а больше.
Выбор писателем [Виктором Певелиным] ключевой темы для каждого следующего романа... фактически стал аналогом премии за главный общественно-политический тренд года. Из писателя в строгом смысле слова Виктор Пелевин превратился в универсального эксперта, каждый год в конце лета выходящего к публике и с большим или меньшим успехом растолковывающего ей, что такого с ней, публикой, произошло за отчетный период.
Единожды приняв решение устраниться от любой публичной коммуникации, Пелевин оставляет тем самым бесконечное пространство для интерпретаций собственного творчества.
Отказ видеть в литературе сакральный предмет, приближаться к которому надлежит только вымыв руки и почтительно привстав на цыпочки, сделал чтение занятием куда более демократичным и по-хорошему массовым.
— Думаю, я хочу быть учителем. Наверное, учителем седьмых классов по математике. Она рассмеялась, но затем заметила выражение его лица. — Ты серьезно? — Кажется, да. — В седьмых классах полно детей с брекетами и прыщами, — сказала она. — В этом возрасте в голове сплошной беспорядок, да и не только в голове. Ты помнишь мою дурацкую челку? — Вроде бы. — Почему ты хочешь посвятить жизнь двенадцатилетним детям? — Может быть, я смогу им помочь. За мной двенадцатилетним присматривала ты. У тебя был блокнот, в который ты записывала то, что замечала, помнишь? Может быть, в этом возрасте каждому нужно такое внимание. Я тоже могу завести блокнот.
Эдвард глубоко вдохнул, а когда выдохнул, то почувствовал, как его молекулы перемещаются в воздухе. Может быть, я немного сплю, подумал он. Он знал, что Шай рядом с ним. Ее молекулы смешивались с его молекулами; он не сам по себе, он тоже состоял из нее. А это значило, что он состоял из всех, к кому он когда-либо прикасался, кому когда-либо пожимал руку, обнимал или давал пять.
— То, что случилось, отпечаталось в твоих костях, Эдвард. Оно живет под твоей кожей. Это никуда не денется. Это теперь часть тебя и будет частью тебя каждый миг, пока ты не умрешь. То, над чем ты работал с тех пор, как я впервые встретил тебя, — это научиться жить с этим чувством.
В конце концов, если думать о чем-то большую часть дня, разве это не становится настоящим?
Облака обычно плывут на высоте от 2 до 8 километров. Самолеты летают на высоте от 9 до 12 километров. Космическое пространство начинается со 122 километров
Когда сомневаешься - читай книги
То, что случилось, отпечаталось в твоих костях
Основой этого романа послужили две авиакатастрофы. Первая – крушение самолета 771 авиакомпании Afriqiyah Airways в 2010 году, в котором единственным выжившим оказался девятилетний мальчик из Нидерландов. Именно беспокойство за судьбу этого мальчика заставило меня погрузиться в путь Эдварда. Вторая – катастрофа рейса Air France 447, которой посвящена статья Джеффа Уайза «Что на самом деле произошло на борту рейса 447», вышедшая в 2011 году в журнале Popular Mechanics.
Люди спрашивали Эдварда, в порядке ли он, с тех пор, как он очнулся в больнице, и этот вопрос всегда тревожил его. Лейси, медсестры, врачи, учителя – каждый из них задавал заветный вопрос, ожидая услышать от него «да». Вопрос будто бы отпечатывался в их зрачках, застывал в них.
Эдвард думал о белокурых дамах и китах, он не мог объяснить свои чувства, и его беспокоило, что если он попытается найти слова для того, чтобы их описать, то может раствориться в слогах, в частицах воздуха, в самом холоде вокруг.