Тим любит вас всем своим существом. Из всех людей, которых он знал, он сосредоточил свою любовь на вас, и она останется навсегда. Вы ему никогда не надоедите. Он никогда не пресытится вами, не бросит вас ради более молодой и хорошенькой женщины и через десять лет. Ему не нужны ваши деньги. А красота?.. У него достаточно красоты на вас обоих.
Бывают случаи, когда расстояния — ничто...они сокращаются до крохотного периода тишины между двумя ударами сердца.
Самыми трудными и неразрешимыми являются такие проблемы, которые по самой своей природе не оставляют места для мечты.
― Чувствуешь, как бьется твое сердце, Тим? Чувствуешь непрерывное "тук-тук, тук-тук, тук-тук" под ладонью, не прекращающееся ни на миг?
<...>
― Так вот, пока оно бьется, ту-тук-тук, ты можешь видеть и слышать, ходить, смеяться и плакать, есть и пить, просыпаться по утрам, ощущать солнце и ветер. Когда я говорю "жить", я имею в виду способность видеть и слышать, ходить, смеяться и плакать. Но ты ведь не раз видел, как вещи стареют, изнашиваются и ломаются? Тачка или бетономешалка, например? Ну так вот, мы, все мы, у кого в груди бьется сердце, ― все до единого, Тим, все до единого! ― мы тоже постепенно стареем, устаем и изнашиваемся. В конце концов внутри у нас что-то ломается, и сердце. сейчас стучащее под твоей ладонью, останавливается, как часы, которые не завели. Это случается со всеми нами, в свой срок. Кто-то изнашивается быстрее, кто-то медленнее, иные из нас заканчивают жизнь в результате несчастного случая ― авиакатастрофы или чего-нибудь вроде. Никто из нас не знает, когда настанет наш конец. Это просто происходит однажды, когда мы совсем изнашиваемся и слишком устаем, чтобы продолжать жить. Когда останавливается наше сердце, Тим, мы перестаем жить. Мы лишаемся способности видеть и слышать, ходить, есть и пить, смеяться и плакать. Мы умираем, Тим, мы уходим из жизни, и нас кладут туда, где мы можем лежать и спать бестревожным сном, под землю на веки вечные. Это случается со всеми нами, и бояться смерти не надо, она не причиняет боли. Это все равно что заснуть и никогда не проснуться ―а ведь мы не чувствуем никакой боли, когда спим, правда? Спать всегда приятно ― на кровати ли, под землей ли. Нам нужно лишь наслаждаться жизнью, покуда мы живы, и не бояться смерти, когда придет наш конец.
Можно иметь самые умные мозги в мире и все таки быть глупее, чем последний дурачок.
-С кем ты провела вечер, детка?
-С управляющим одной крупной фирмы. Подумываю войти в штат.
-Ну да, как же! Полагаю, весь штат сам не прочь в тебя войти!
Жестоко со стороны Бога сотворять нас по Своему образу и подобию, наделяя способностью любить, давать нам любимых, чтобы мы любили, а потом отнимали их у нас.
Иногда мы любим людей, которых встречаем, иногда не любим, но самое главное в жизни - общение с ними, именно оно и делает нас людьми.
Но расставания.. С ними смириться труднее всего, особенно, если мы любили. Расставание означает, что в будущем никогда уже не будет так, как было прежде: что-то безвозвратно уходит из нашей жизни, мы утрачиваем частицу своей души, которую не найти и не вернуть.
― ... Смерть ― последнее расставание, Тим, самое тяжелое из всех, поскольку ты расстаешься навеки.
Любовь ближнего, вот что творит чудеса, Мэри, восхитительное чувство своей нужности и незаменимости. Секс - всего лишь глазурь на кексе.
Flamenco clearly had little to do with happiness.
Иногда горе слишком велико для слез.
Чалавека састарвае кожны новы перажыты чалавек.
Добрыя людзі часта саромеюцца сваіх чыстых жаданняў
Ні працы,ні прафесійнай мары, ні ідэй пра тое, як абараніць тых, каго больш няма каму шкадаваць, Яся не мае. Няма пэўнасці і ў тым, што ўсе, каго яна збіралася бараніць, хочуць быць выратаванымі: літаральна кожны бяздольны навокал паспеў купіць нямецкі корч, паставіць шклопакеты на кухні і адкладнасці на летні адпачынак у Анталіі.
Яся падымаецца на другі паверх, разумеючы, што зараз гэты дзіўны сон, у які яе закінула вавілонская латарэя, выйдзе ў свій перыгелій, і што рэчаіснасць гэткая ж пранізліва экзатычная, як культура каўбояў амерыканскага Тэхаса, але пакуль зусім не вывучаная ні антраполагамі, ні астраномамі, ні псіхіятарамі.
Калісьці беларуская была моваю вёскі. Людзі саромеліся на ей размаўляць. Каб не было такога, што яны тыпу калгаснікі. Потым мову захапілі нацыяналісты. Яны былі заклапочаныя і ладзілі мітынгі. І тады мовай нармальныя людзі наогул не карысталіся. Нават калгаснікі. Але цяпер усе змянілася, і ніхто ўжо не саромеецца гаварыць па-беларуску і не баіцца гэтака. Усе, хто ведае мову, вольна яе могуць пры неабходнасці выкарыстоўваць адно з адным. І ніхто нават не азіраецца, не гаворачы, каб там у міліцыю адразу званіць.
Веі снягуркі настолькі багата змазаныя тушчу, што да іх можна прыляпіць часопіс Cosmopolitan. І будзе трымацца.
Такая мінская традыцыя: толькі месца робіцца важнай часткай нечага жыцця (напрыклад – самай цёплай згадкай пра юнацтва), як яго перарабляюць.
Алкаголь робіць сваю справу: язык развязаны, плынь мудрасці цячэ, як піўныя бутэлькі па канвееры – толькі паспявай здымаць.
Розум не пазбаўляе чалавека ад думкі пра тое, што знаходзіцца па-за яго межамі.
Усім нам бракуе аднаго. Усім,хто жыве тут. Табе, мне, кожнаму! У нас неяк глабальна не склалася с радасцю. Гора – стае, абыякавасці, зайдрасці, усякай дробнай чорнай дрэні – хоць дарма аддавай. Прычым – што цяпер, што пасля Крэўскай уніі… А вось радасці – чыстай радасці, такой, якая мусіць быць у дзяцінстве – тут няма нават у дзяцей! Паглядзі на іх твары!
Навіны пра нашых былых спачатку разрываюць нам вантробы, потым — пакідаюць шнары, пасля — драпіны, а ўрэшце на іх перастае рэагаваць нават скура. Вось бы яшчэ зразумець, ці рэч у тым, што яны перастаюць быць значнымі, або ў тым, што ўсё самае чалавечае ў нас адмірае. забітае гэтымі навінамі.
У 1998 годзе ступень сур’езнасці чалавека вымяралася наяўнасцю сотавага тэлефона. Цяпер – яго адсутнасцю.
Стрымліваючы піўную адрыжку, Яся пачынае разумець механізмы, паводле якіх працуе правінцыйны алкагалізм. Калі, скончыўшы паўтарашку, яна адчувае неперадольнае жаданне ўзяць яшчэ адну, маленькую, каб не так сумна было сядзець адной у пакоі, - то ўсведамляе, што і самае глыбокае разуменне механізмаў алкагалізму не ратуе ад уздзеяння іх на цябе.