– А… чудовище?
– А что такого? – спросила я негромко. – Чудовище как чудовище. Иных послушать, мужья похуже будут – и бьют, и неволят, и насильничают, как в голову взбредет…
1 января вспоминали о Василии Великом, покровителе свиноводов. В его честь варили голову так называемого кесаретского поросенка, названного в честь святого Василия Кесарийского, а также «васильеву кашу»... Интерес к «васильевой каше» объяснялся просто: считалось, что если она поднимется до краев – год выдастся удачным, а всю семью ждет счастье и достаток, если горшок с кашей от жара лопался, все понимали – будут потери, а если каша убегала, то и вовсе надо было ждать большой беды. Эту «несчастливую» кашу, само собой, на стол не ставили, а вместе с горшком выбрасывали в прорубь, пытаясь отвести от семьи грядущие неприятности.
Самое известное литературное описание гаданий содержится в пятой главе романа Александра Сергеевича Пушкина «Евгений Онегин». Здесь подробно описывается процесс того, как девушки выпытывают у «иного» мира имена, состояние, возраст и внешность будущих суженых. В частности, Татьяна читала карты, толковала сны, гадала на луну, падающие звезды и даже на умывающегося кота. Она верит, что растопленный воск в воде отражает судьбу как зеркало и что перешедший дорогу заяц или монах – плохое предвестие. В романе, чтобы узнать имя суженого, спрашивали у первого встречного, а «подсмотреть» образ жениха можно в бане, накрыв там стол на двоих. Татьяна, «русская душою», верит и знает ворожбу и слепо доверяется соннику Мартына Задеки. Сам поэт комментирует это так: «Гадательные книги издаются у нас под фирмою Мартына Задеки, почтенного человека, не писавшего никогда гадательных книг».
Наряжать ель на Новый год, а затем и на Рождество первыми стали германские народы. В языческие времена они почитали ее как воплощение мирового древа и в день Нового года выбирали в лесу самое красивое дерево и украшали его свечами и цветными тряпочками. Потом вокруг дерева водились хороводы и совершались обряды. Со временем небольшие елочки стали брать домой, ставить на обеденный стол, вешать на них яблоки и сласти. Вечнозеленое дерево хорошо вписывалось в концепцию постоянного возрождения сил земли, на которой германцы строили свои верования.
В Англию первую ель завез немец - любимый муж королевы Виктории Альберт Саксен-Кобургский. Он устроил детям и жене в 1841 году "первый настоящий сочельник"... Склонные подхватывать все обычаи королевской семьи, британцы очень быстро добавили рождественскую елку в обязательный праздничный список наряду с жаренным гусем и омелой.
рецепт его был подвергнут радикальным изменениям - в СССР никто не слышал ни про омары (с которыми во Франции все было хорошо), ни про каперсы. Да и сам майонез "Провансаль" был в очень сильном дефиците. Поэтому все рябчики и говяжьи языки были заменены на вареную колбасу и сосиски (которые тогда еще производили из мяса), а недоступная соя - на консервированный горошек...
В конце 40-х годов писатель и критик И. И. Панаев пишет в памфлете: "В Петербурге все помешаны на елках. Начиная от бедной комнаты чиновника до великолепного салона, везде в Петербурге горят, блестят, светятся и мерцают ели в рождественские вечера. Без елки теперь существовать нельзя. Что и за праздник, коли не было елки?"
Новогодние праздники, казалось, больше никогда не вернутся в народ. В декабре по улицам ходили специальные дежурные, которые высматривали, не светятся ли за оконными стеклами новогодние огоньки. В школах "рождественские вечера" заменили на аналогичные мероприятия, но с приставкой "анти". В порядке компании по уничтожению народного праздника на таких мероприятиях детей учили смеяться над церковными "сектантами" и любить новые социалистические праздники.
В сочельник крестьяне выходили встречать первую звезду, прихватив с собой горшок с кутьей, – разбрасывая ее вокруг дома, они «кормили» ею своих умерших предков. Первый блин в сочельник клали на окно – он предназначался «отцам». А чтобы ни один из духов не остался обделенным, хозяйка дома разбрасывала по углам вареные бобы, чтобы сытыми оказались даже те духи, которым по какой-то причине не досталось места за праздничным столом. На случай, если кто-то из умерших предков все же не успел насытиться во время трапезы, после ее окончания горшок с кутьей всегда оставляли на столе вместе с ложками – таким образом хозяева дома могли быть уверены: в этот праздничный день голодных и обиженных не осталось.
Рога – это символ власти и богатства. Это воплощение фаллоса, знак, указывающий на процветание (вспомните рог изобилия), на право силы (рог победителя), на благодатное чудо (библейский рог спасения). Одновременно рог – это и солярный, и лунный символ, идеальный для времени, когда высота солнца над горизонтом минимальна. Древние славяне верили, что в этот период открывается дверь из мира ночи, который управляется Луной, в солнечный мир. Так что культовая еда с изображением рогатых существ – это не что иное, как знак перехода в единое пространство, где живые и мертвые могут разговаривать друг с другом на равных.
В постановочных сюжетах наступление Нового года вовсе не было неизбежным. Из-за неожиданных проблем или происков врагов Новый год мог становиться под угрозу. Его могли украсть (как вариант - похитить Деда Мороза или Снегурочку), время могло застыть в результате колдовства, могли случиться и "технические" проблемы (скажем, замерзают стрелки часов). Момент оттягивается, а следовательно, его наступление становится еще более желанным.
... мечты сбываются всегда не так, как планируешь. Однако это не мешает считать мечту сбывшейся.
...Если вы хотите удержать ссоры от эскалации, необходимо научиться сдерживать боль и не огрызаться в ответ, а также позволить себе отступить и не оставлять за собой последнее слово...
...Мы, люди, очень не любим, когда нам говорят о наших ошибках, и, как правило, резко реагируем на претензии. Именно поэтому на любое критическое замечание партнер реагирует негативом. Мы все стремимся к принятию. К тому, чтобы нас любили такими, какие мы есть. Поэтому любое осуждение, будь оно реальное и субъективно ощущаемое, сродни занозе в пятке...
Завидовали мы не лакированным туфлям или накрахмаленной манишке, а тому, кто был даровитее: «Он так играет на скрипке!» или «У него такая техника!» Вот что ценилось.
Во времена нашего детства деньги не возводились в культ. Это сейчас у нас и по телевидению, и по радио, и в прессе постоянные разговоры о деньгах. И ты с ужасом понимаешь, что это становится нормой жизни.
Взрослым я проехал по России вдоль и поперек, встречал стольких людей, но ее, России, сердечный напев зазвучал во мне там, в Вышнем Волочке. Я еще раз убедился в том, что первое впечатление – самое верное.
Москва была тогда ухожена, лица людей были светлее, приветливее и добрее, потому что время было другое, непохожее на теперешнюю жизнь, от которой сейчас люди стали угрюмо-озабоченные, замкнутые в себе.
И вынужденное голодание в гостиничном номере, которое открыло мне такое в человеческой природе, когда чувство голода превращает нервную систему в голые провода. Таким состоянием можно как угодно манипулировать людям сытым. Я до того не знал, что такое голод. Теперь знаю, как недостойно, трудно, даже опасно быть голодным.
Абсолютно объективных оценок не бывает
Какой бы по счету концерт ни давал артист, новая публика встречает его заново.
Усталость появлялась, возможно, и потому, что каждое произведение я брал не столько вокальной школой, голосовой механикой, сколько своим существом – от сердца к голосу.
Там, в Баку, я впервые услышал Дмитрия Хворостовского, поразившего меня своим великолепным спинтовым баритоном.
Так уж я устроен – живыми хочу запомнить близких мне людей. Понимаю, что это непростительная слабость.
Чем больше она меня любила, тем больше я ее обижал.