Одни, наверно, попадают в рай, другие в ад; их ни из рая, ни из ада не выпускают. Значит, и рай и ад - это одно Гиблое Место, просто разные комнаты. А может, ни рая, ни ада нет и Гиблое Место - холодная черная пустота. Много-много пустоты. Попадешь туда - а тех, кто оказался тут до тебя, в такой пустоте не найти.
Скорбь есть благо, но чувство вины – суетное чувство.
"Стряхнув крошки,я задумчиво повертела руками перед глазами.
-Сим-салабим? Ахалай-махалай?
Ничего!
файербол в руках не вспыхнул,земля не дрогнула,ещё один каравай, к моему сожалению, не появился.
Погрешив,что это не та магия,я поднапрягла память и выдала:
-Экспертум патронус!
Олени,выдры и другие признаки материализоваться из тумана не желали.
-Ну,что там ещё осталось?-в замешательстве почесала я затылок.-По щучьему велению,по моему хотению...
В этот раз вселенная дала долгожданный знак-подо мной громко замычала корова,а следом дверь в сарай распахнулась и на пороге возник нескладный подросток."
***
"-Почему все бегают,будто им попу скипидаром намазали?
Юлик дрогнул,выпуская из рук расчёску,и заметно напрягся.Точно так же поступал наш кот,нагадивший в тапки.
Интересные дела! Пойти,что ли обувь проверить на наличие "сюрпризов"?С учётом того,что эльф считает самым безопасным место под кроватью,то может не так и далеки эти ушастые создания от природы,как хотят казаться."
Как детство немыслимо без игры и удивлений, так юность немыслима без любви и надежд.
/Борис Васильев Неопалимая купина /
— Военруком, — усмехнулся секретарь. — Какой тебе военрук, Иваньшина? Кончилась война, так ее и разэтак. — Нет, — сказала. — Знаете, когда она кончится? Когда последний из тех помрет, кто под бомбами землю грыз. Вот тогда она кончится, наша Великая Отечественная.
/Борис Васильев Неопалимая купина /
В атаку больше поднимать нет надобности, и все мужики сразу становятся очень смелыми
А они, сегодняшние, просто-напросто свободнее нас, вчерашних. Свободнее, раскованнее, естественнее – и это мы им дали свободу
Герасим утопил собачку, и полтораста лет рыдают над нею потрясенные дети, а мы без конца толкуем о двадцати миллионах погибших — и встречаем отсутствующие глаза.
Знаешь, чем страшна война, кроме жертв, разрушений, горя? Тем, что лишает человека культуры. И не просто лишает, а обесценивает, уничтожает ее.
... молодое счастье всегда эгоистично, и в этом эгоизме его радостная и всесокрушающая сила.
— Знаешь, в чем командирский героизм, лейтенант? Первое: чтоб твой боец хотя бы разочек в сутки горячего похлебал — пусть из расчета котелок на двоих. Второе: чтоб твой боец хотя бы четыре часика в сутки лежа поспал — пусть в шинели и с винтовкой в обнимку. И третье, чтоб он, боец твой, всегда верил, что за спиной его — полный порядок: мать здорова, дети сыты и жена с другим не спит. А для этого надо о каждом бойце все знать. Кто он, откуда, чего ждет и о чем думает.
— Ты женщина, у тебя есть долг. — Рожать — это не долг, это физиология. Долг — умирать, когда не хочется.
Нет незаменимых работников, это легенда, и при всех прочих равных условиях всегда более ценен работник здоровый. Вовремя сойти с лыжни, чтоб не тормозить тех, у кого больше сил, умения, мастерства, возможностей, – это и есть элементарное соблюдение неписаных законов общежития.
Все он замечал, потому что был замечательным. Может быть, замечательным называется человек, который замечает окружающих?
Жить достойно — это еще полдела, потому что это естественно. Вот помереть достойно — это посложнее, это — полтора дела, сто пятьдесят процентов. И не на миру, где она красна, эта самая смерть, а наедине с нею, с глазу на глаз.
."..гнев не дает и не может давать радости, ибо он обладает не созидательной, а лишь разрушительной энергией... "
/Неопалимая купина/
Однажды вечером Сиверт идет берегом реки и вдруг останавливается: на воде покачиваются две диких утки, самец и самка.Они заметили его, увидели человека и испугались, одна говорит что-то, отрывистый звук, мелодия в три тона, вторая отвечает ей в лад. В ту же секунду птицы снимаются, чиркают словно два маленьких колесика по воде и опять садятся на расстоянии брошенного камня. Тогда одна опять что-то говорит, а другая отвечает, это та же фраза, что и в первый раз, но полная такого облегчения, что звучит почти блаженством: она построена двумя октавами выше! Сиверт стоит и смотрит на птиц, смотрит мимо них и куда-то далеко, в грезу. Какой-то звук пронизал его, нежность, в нем проснулось слабое и легкое воспоминание о чем-то буйном и чудесном, пережитом когда-то раньше, но изгладившемся. Он идет домой, притихший, не говорит об этом, не болтает, это было не похоже на земные слова. То был Сиверт из Селланро, молодой и самый обыкновенный; он вышел однажды вечером и вот что он пережил.
"От любви умный глупеет."
Женщины не отличают одного мужчину от другого, во всяком случае, не всегда, не часто.
Так как сам по себе он ничего не представлял, то лучше было быть сыном богатых родителей.
Она вспоминает давние годы, когда, бывало, за шитьем уколет палец иглой и скажет: Черт! Этому она научилась от своих товарок за большим портняжным столом. А теперь уколется до крови, и высасывает кровь молча. Немало требуется борьбы с собой, чтоб так перемениться.
А дело в том, что и для Леопольдины настал черед волноваться, начинать свой бег по кругу. Она весьма для этого годилась, вытянулась, похорошела, только что конфирмовалась, жертва хоть куда. В юной груди ее трепыхается птичка, длинные руки ее, как и у матери, полны нежности, женственности.
...искусство, газеты, роскошь, политика стоят ровно столько, сколько люди готовы за них заплатить, не больше; продукты земли же, наоборот, приходится доставать по какой угодно цене, они - создатель всего, единственный источник.
И тут начинаются жалобы на жизнь, ожесточение против жизни! Каждому свое; у одних, пожалуй, есть причины жаловаться, у других нет, но никто не должен бы злобствовать на жизнь. Не надо быть строгим, справедливым и жестоким к жизни, надо быть милосердным к ней и брать ее под свою защиту: надо помнить, с какими игроками приходится возиться жизни!
И опять подтверждается, что набожность и нетребовательность - большое благо.