Обмануть врага, представив себя слабее, чем есть на самом деле, — это самая действенная и надежная ловушка.
Можно придумать для себя любые правила и запреты, можно неуклонно следовать принятым решениям и научиться держать в руках собственные слабости и страсти. Можно даже задвинуть в дальний угол сознания горькую правду и жить так, словно ты никогда о ней и не слышала. Но невозможно обмануть саму себя и, как ни старайся, по-настоящему забыть человека, который занимает все твои мысли и мечты.
Каждое, даже самое маленькое существо должно хоть в чем-то ощущать себя единственным и незаменимым, иначе оно никогда не станет по-настоящему счастливым.
-Это пустыня Атакама- одно из самых сухих мест на Земле.
-Да ты что-о-о?!- усомнилась я.
Калеб кивнул и неожиданно рассмеялся.
-Хотя недавно здесь произошло нечто неожиданное : пустыня превратилась в оазис с розово-фиолетовыми цветами. И все из-за сильнейших мартовских ливней . Это очень редкое явление , но случается , как видишь.
Любовь! Она стоит того, чтобы за нее биться!
Сегодня мое счастье было тихим и прекрасным . А каким оно будет завтра... Кто знает!
Поднимая бокал под бой курантов, я окинула взглядом всех родных и близких и подумала , что даже если у меня не будет детей и мужа, я не одна. В моей жизни уже есть люди, которые меня любят. А еще есть одиночество.
И с последним ударом курантов я загадала желание.
-Что ,снова экстрим? - простонала я, еще не проснувшись как следует.
-Тебе понравится,- подмигнул Калеб.
Каждый раз слышу от него нечто похожее , и каждый раз он норовит бросить меня под танк.
Во мне поднялась невообразимая паника, сродни отчаянию. Страх от возможности потери заполнил меня всю, порабощая разум.
-Не могла бы ты увезти куда-нибудь на праздники свою бабку ? Я оплачу вам любые развлечения ,но чтобы...
-Сейчас я устрою тебе развлечение !- послышался сзади угрожающий голос.
Бабуля появилась очень не вовремя , а я приготовилась насладиться разворачивающимся на моих глазах побоищем.
Большая семья - это хорошо , но у нее есть и свои недостатки.
-Отправляйся за приданым , а я заберу оставшуюся часть сокровищ.
-Ну вот , как меня - так снова в подвалы!- притворно простонал Калеб и, хитро на меня взглянул, поинтересовался : -А куда отправишься ты?
С тоской посмотрев на высокий дом , честно ответила:
-На крышу.
Родригес вмиг посерьезнел.
-Вера , может,я?
Окинув взглядом его массивную тренированную фигуру , мотнула головой.
-Тебя, боюсь, крыша не выдержит.
Мыться мне расхотелось.
-Тут море рядом?
Не спросить я не могла, потому что ванная была черная. Вот совсем , совсем черная.
-Почему ты спрашиваешь?
-Хоть ополоснусь . Я бы и про туалет спросила , но скромность не позволяет.
-Чем тебе твой не устраивает?- спросил Калеб, подходя ко мне.
-Опасаюсь , что ночью промахнусь.
Разглядывая моего нового черного друга, Родригес , как мог , пытался унять рвущийся наружу смех.
-У меня ванная абсолютно красная.
-Заставить бы этого " талантливого "дизайнера пожить в своем творении!
Сегодня 14 февраля, и я собираюсь отдать свое сердце идеальной чашке кофе.
Сама того не заметив, я ныряю в пучину нетяжелой, но затяжной болезни. Это не депрессия, скорее я подпала под обаяние меланхолии: кручу её в руке, словно маленькую планету, невероятно голубую, с прожилками теней.
Нет хуже одиночества, чем ждать, пока тебя отыщут.
Писатели и их книги. Я не могу предполагать, что все эти имена читателю знакомы, но, в конечном итоге, хорошо ли знакома читателю я сама? Желает ли читатель меня узнать? Могу лишь надеяться, что да, когда я протягиваю ему мой мир на блюде, нагруженном аллюзиями. Такое же блюдо держит в лапах чучело медведя в доме Толстого: овальное блюдо, когда-то загроможденное именами посетителей, скандально известными и совсем безвестными, – маленькими cartes de visite, многими среди многих.
Мичиган. Мистические были времена. Эра маленьких радостей. Когда на ветке дерева появлялась груша, падала к моим ногам и давала мне пищу. Теперь у меня нет деревьев, и нет ни колыбели, ни бельевой веревки. А есть черновики рукописей, разбросанные по полу – где ночью соскользнули с кровати, там и лежат. И недописанный холст, прикрепленный к стене кнопками, и аромат эвкалипта, неспособный перебить тошнотворную вонь выдохшегося скипидара и льняного масла. В ванной край раковины испачкан предательскими подтеками красного кадмия, а на стене – там, где кисть соскользнула – кляксы. Тут с порога чувствуешь, что в этой жизни все вращается вокруг работы. Бумажные стаканы с недопитым кофе. Недоеденные сэндвичи из кулинарии. Немытая суповая миска. Здесь – радость и расхристанность. Немножко мескаля. Немножко рукоблудия, но в основном работа и только работа.
Вот так я и живу, думаю я.
Меня всегда бесит, когда сюжет подвисает. Фразы, которые остаются без ответа, посылки, которые остаются нераспечатанными, какой-нибудь персонаж, исчезающий непостижимо, словно одинокая простыня, которую забыли снять с веревки перед некой бурей: простыня трепыхается себе на ветру, пока ветер наконец не унесет ее, чтобы она сделалась оболочкой для привидения или палаткой для детских игр. Если, когда я читаю книгу или смотрю кино, какая-то вроде бы пустячная подробность остается без разгадки, я могу здорово разволноваться: начну метаться из угла в угол, выискивая авторские подсказки, или подумаю: “Знала бы телефон, я бы позвонила, знала бы кому, написала бы письмо”. Не чтобы жаловаться – просто попросила бы кое-что уточнить или ответить на несколько вопросов, чтобы я смогла отвлечься от этой головоломки, переключиться на что-нибудь другое.
Мы хотим того, чего не можем получить. Жаждем вернуть какой-то конкретный момент, звук, ощущение. Я хочу услышать голос моей мамы. Хочу увидеть своих детей детьми. С маленькими ручонками, с проворными ножками. Все меняется. Мальчик вырос, отец умер, дочь выше меня ростом и плачет из-за дурного сна. Останьтесь, пожалуйста, навсегда, говорю я своим знакомым вещам. Не уходите. Не вырастайте.
Ненавижу, когда мои движения сковывают, особенно ради моей собственной пользы.
– Вы куда-то затеряли радость, – сказал он не задумываясь. – Без радости мы все, считай, как неживые.– А как мне отыскать ее снова?– Найдите тех, у кого она есть, и купайтесь в лучах их совершенства.
Остановила фильм, налила себе чашку “Нескафе”, натянула толстовку с капюшоном, вышла на улицу, уселась на крыльце своего дома. Ночь была холодная, безоблачная. Из стайки поддатой молодежи – похоже, уроженцы Нью-Джерси приехали погулять – раздался голос:
– Ой, блин, а сколько времени?
– Время блевать, – ответила я.
...реальность, которую мы себе устраиваем, иногда почище всех наших грез.
И как же мои утра в моем тесном углу и мои поздние вечера, когда я переключаю каналы упрямым пультом, отказывающимся реагировать на кнопки с первого нажатия?
– Я тебе батарейки поменяла, – умоляю я, – ну давай же, переключай канал, скотина.
– Ты сейчас как бы должна работать, нет?
– Я смотрю свои любимые детективы, – бормочу я, даже не собираясь извиняться. Детективы – вовсе не ерунда. Сегодня сыщики – то же самое, что вчера поэты. Всю жизнь тратят на то, чтобы докопаться до сотой строки стихотворения, довести расследование до конца и устало захромать в даль светлую. Они для меня – развлечение и опора. Линден и Холдер. Горен и Имс. Горацио Кейн. Я хожу вместе с сыщиками, перенимаю их манеры, переживаю за их неудачи и раздумываю об их передвижениях, когда серия уже давным-давно закончилась – даже если я смотрела ее не по первому разу.
Сколько спеси у этого маленького, с ладонь приспособления! Возможно, мне следовало бы забеспокоиться: отчего я беседую с неодушевленными предметами? Но что-что, а это меня не смущает – я всю жизнь, с самого детства беседую с вещами наяву. Есть тревога посерьезнее...