Всё! С меня хватит! То, что друг детства внезапно превратился в принца девичьих грёз, я ещё могла вынести, но его настойчивое желание отправить меня полечиться — это уже слишком!
Да на нашем курсе каждая вторая ведьмочка вздыхает об эльфах! Это как мечты о единороге, грациозном, быстром и до слез прекрасном. А на деле конь конем, ещё и с норовом.
— Элли, как вы думаете, она меня ждет?
Вопрос его высочества прямо-таки подрезал меня на подлете, я чуть из ступы не выпала.
— Принцесса Миллисандра определенно ждет спасителя, — осторожно ответила я, старательно игнорируя ухмылку на физиономии Илара. Тот прямо-таки излучал скептицизм, но промолчал. Спасибо и на этом.
А вот Буян строить из себя благородного коня не стал и ехидно всхрапнул:
— Конечно ждёт. Имя ваше на салфетках вышивает, а потом прижимает к груди и вздыхает: “Гдэ жэ ты, мой прынц ненаглядный?..”
Габриэль описанную картину успешно визуализировал, потому как расплылся в довольной улыбке, а потом вдруг помрачнел и буркнул:
— Не издевайся. Она не знает моего имени.
— Знаешь, друг, — Буян нагло ткнул мордой в ногу принца, — если молодая кобылка готова пастись с любым, кто только доберется до её стойла…
Илар резко дернул поводья на себя, склонился к голове коня и прошептал:
— Лошадиные намордники пока не изобрели, но я готов поспособствовать технологическому прогрессу. Уверен, в Ивовске смогут что-то придумать.
— Нет счастья в уникальности, — горько обронил Буян.
Обгонять его высочество я не стала. Пусть пока побудет во главе отряда. Полезно для самооценки. У героев, как правило, с ней огромные проблемы. Малейшая оплошность — и начинаются приступы самобичевания и нытья. Злодеям живется проще, они всегда готовы к тому, что кто-то может оказаться умнее, хитрее или сильнее.
— А я принцессу утащила, — словно между прочим обронила я.
— Симпатичную? — ревниво спросила русалка.
— Сама не пострадала? — Домовой прервал процесс сортировки
огурцов.
— Кор-рмить ее пр-ридется, — со знанием дела заметил Захарий.
— А я думала, что хоть кто-то спросит, зачем я это сделала, и заодно
подскажет варианты ответов.
— Украла — значит, для дела, — уверенно произнес Иов.
— Логично. Осталось придумать для какого.
" - Мы предупредили его, командир, что ты будешь недоволен. Но сам знаешь, Арш слишком красив. Он решил, у него с Тайаной больше шансов на полную связь.
Это кто красивый? Тот нахрапистый бугай с лошадиной мордой? "
Все ржут, издеваются, кричат: «Ха,ха,ха! Так тебе и надо!»
Может, X равно X, а может, X не равно X
Я слишком жил: кино, бабьё и эт цетера.
Молчи! В одном его усе больше ума и печали, чем во всем, что ты сказал и подумал за всю твою жизнь.
Он просто заражал совершенно неподдельным, настоящим и внутренним интересом к
литературе. Он действительно был человеком литературы, слова. Рожденный словом, существующий со словесностью.
Ему было неинтересно учиться, потому что он понял, что это все такая мура, что это не дает ему такого движения которого он бы хотел. Сам процесс учебы его не устраивал, это ему было неинтересно. Он настолько вникал в литературу сам, и настолько ее знал,
что его не устраивал обычный процесс формального обучения.
Он не был одиозной личностью и начальство ничем не донимал — просто он был абсолютно свободен и поэтому непонятен. А все непонятное угрожает.
Мы были слишком черными для белого общества, которому служили вместе с другими полисменами, и слишком "синими" , по цвету нашей формы, для своих "братьев по крови", преданных делу борьбы за гражданские права черного сообщества.
Одно дело - работать в забегаловке, и совсем другое - нести ответственность, от которой может заисеть жизнь других. Это заставляло меня расти над собой.
На перекрестке рядом со мной и О'Деллом остановился черный мужчина с пятилетним сыном. Мальчуган с любопытством уставился на О'Делла, а потом спросил отца:
- Пап, а почему этот дядя так смешно одет?
Я начал хихикать вместе со всеми окружающими, а отец, глядя прямо на Кена, сказал:
- Он просто чертов клоун, сынок.
<...>
Эта реакция убедила меня, что мы находимся на пороге новой эры. Прежде, если бы чернокожий открыто назвал клановца в рясе «клоуном», это было бы безрассудно храбрым заявлением. Несколько десятилетий назад такой поступок, вероятно, закончился бы смертным приговором.
Порой я узнавал кое-что интересное из области культурных межрасовых различий. Как-то раз я спросил «мистера Дюка», не думал ли он, что какой-нибудь самонадеянный «ниггер» позвонит ему и представится белым. На что он ответил:
- Нет. Я всегда могу понять, когда разговариваю с ниггером.
Когда я спросил его, как он это понимает, он сказал мне следующее:
- Взять вас, к примеру. Я могу сказать, что вы чистый белый человек, настоящий ариец, по тому, как вы говорите, как произносите определенные слова и буквы.
Я попросил его объяснить это подробнее, и он сказал:
- Белый человек произносит английские слова, как следует. Взять хотя бы слово «жизнь» или букву «г». Чистый ариец, как вы или я, скажет правильно «жизнь», тогда как ниггер произнесет это как «жизн». Ниггеры лишены интеллекта белого человека, чтобы правильно говорить на английском языке. Всякий раз, как вы разговариваете по телефону с кем-то незнакомым, прислушивайтесь к его речи, к тому, как он произносит те или иные слова.
Он так и не сказал мне, что это были за слова.
Это было форменное безумие - они жаждали любого зрелища, лишь бы сделать из этого яркую новость. Слишком часто эта страсть журналистов к сенсациям непроизвольно порождает новости, которые они якобы только доводят до сведения общественности. Такой ажиотаж приносит пользу только тем лицам или явлениям, на которых направлено внимание репортеров, наделяя их незаслуженной властью.
Многие, на кого я надеялся, оказались незрезыми. Заратустра- это доказательство того , что можно говорить с величайшей ясностью, но не быть никем услышанным.
Мое будущее для меня самая темная в мире вещь ; но так как я еще многое должен подготовить, мне следует думать только о завершении этой подготовки-это и есть моё будущее,- всё же остальное предоставить тебе и богам
Изначальный экзистенциальный страх в dasein обычно подавлен. Но этот страх прямо здесь. Только спит. Во всем dasein чувствуется его дыхание: слабее всего в робости и боязливости, почти неощутимо в "да, да" и "нет, нет" деловых людей, лучше всего - в сдержанности и совершенно явно - в отваге и дерзновенности. Последние черпают силу в том, чему посвящают себя, чтобы тем самым хранить величие dasein.
Экзистенциальный страх дерзновенных ни в коем случае не является противопоставлением радости или маленьким удовольствиям размеренной жизни. Он находится вне подобных противопоставлений и состоит в тайном союзе с веселостью и щедростью созидающих.
Смерть это возможность прекращения всех возможностей.
Никто достаточно не молод чтобы не умереть.
Мы осознает насколько всё эфимерно и шатко. Мы погружены в смерть и ничто. Смерть вокруг нас , от неё не спрятаться. Вся жизнь-это прыжок из ничто в ничто. Из ничего ничто не возникает.
Жизнь-это погруженность в ничто.
Опыт прижизненного переживания смерти. Странный мир в котором человек ничего кроме ничто.