Одно из веннских проклятий гласило: «Чтоб тебе всю жизнь есть хлеб, не матерью испечённый»...
Вообще-то, венны не жаловали состязаний, полагая их лишним поводом для обид. «Если я тебя одолею — ты огорчишься. Если ты одолеешь — я огорчусь. Зачем?»
Волкодав хорошо знал, что такое оскорбление и месть, что такое долг крови. Но вот обида... Обидеть может только друг. Обида — это когда тебя насмерть ранит кто-то, к кому ты успел привязаться...
Подобного с ним ещё не бывало.
У него дома считали верхом неприличия усомниться в человеке, с которым случилось разделить кров и еду. Хлеб свят. Вкусившие от одного хлеба — родня. Чем иногда кончалась такая доверчивость, Волкодав тоже отлично знал.
Мать вольна в своём детище: захочет — накажет, а то и проклянёт, тут даже Богам встревать не с руки.
Перед ним стояла девчушка лет десяти. Стояла и смотрела на него безо всякого страха: ведь рядом не было взрослых, которые объяснили бы ей, что широкоплечие мужчины с поломанными носами и семивершковыми ножами в ножнах бывают очень, очень опасны.
Да, в людских религиях был целый параграф в святых текстах о том, что женщинам любого возраста запрещалось калечить особей мужского пола. Должно быть, то была больная тема для святого, что их писал.
Я знаю, что я одна. Но быть одной и чувствовать себя одинокой — немного разные вещи. Сейчас, стоя на залитом солнцем внутреннем дворе Ариен, я как никогда остро чувствовала себя призраком прошлого, по странной воле судьбы застрявшим в толще страниц настоящего. Рэйн смотрел на меня тепло и дружелюбно, а я… Я словно была давно выцветшей картинкой прошлого, совершенно не сочетавшейся с яркими красками настоящего…
— В моем возрасте, юный Фертимон, нравятся шерстяные тапочки и глубокие кресла и совсем не нравятся дома, расположенные недалеко от работы, на которую не слишком хочется ходить.
Ярость ослепляет. Она делает наказание легким, быстрым и бесполезным. Глупым актом насилия, не дающим ничего, кроме растраты сил, мимолетного удовлетворения и кучи проблем.