– Ты еще скажи, что поверишь в лешего и водяного.
– Покажи мне их. Если увижу – поверю, отчего нет? – возразил Тима.
– Оптимист нашелся, – проворчала Яна.
– Да, я оптимист, – не стал отрицать Антон. – Я даже на кладбище вместо крестов плюсы вижу.
Хочешь, грибков сварим? – предложил он, взбалтывая фляжку с перелитым самогоном.
– Нет уж, – сказала Лана с отвращением. – Они наверняка червивые.
– Еще лучше. Будет жульен с мясом.
– Антон, хватит, – не выдержала Яна.
«Взвесьте мне килограмм молока! И нарежьте!» – «Вам дольками или кубиками?» – «А мне по фигу, я на велосипеде».
Алиса и сама давала людям прозвища, не желая запоминать их имена, но никогда не произносила их вслух.
Город как черная слизь заползал в человека, когда тот спал еще в колыбели, отравлял его и делал жизнь невыносимой.
Не Алисе было судить, конечно, но иногда ей казалось, что их город способен сломать и подчинить себе самого светлого человека. Всегда серый, мрачный, большую часть года грязный и хмурый, он не давал шанса ребенку вырасти жизнерадостным. Он ломал крылья еще в детском саду и добивал в школе.
Если бы планировала свою жизнь надолго, сошла бы от безысходности, наверно.
Мужчина, который не видит того, что у него в руках, рано или поздно теряет всё.
Я помню вкус самой дешёвой лапши и то звериное чувство, когда у тебя нет ничего, кроме собственного упрямства и злости.